— Которые могли быть и побольше, — кокетливо проворчала она.
— Которые я люблю такими, какие они уж выросли, — он мягко куснул ароматную податливую плоть, увенчанную заострившимися сосками. Только ее он умеет кусать вот так, без крови и боли, чтобы слышать довольный смех, а не пронзительный вопль, и это само по себе чудо для такого, как он. — Люблю этот живот… и эту попку… и ноги… и это прекрасное маленькое местечко между них…
Петра с улыбкой раскрыла объятия, и он приподнялся на руках, чтобы погрузиться в нее до упора. Каждое движение — как приливная волна, каждый вздох — как новое признание. Обхватил ладонями ее ягодицы, помогая себе входить глубже, а она продолжала целовать его лицо, сглатывая пересохшим горлом, отдаваясь ему полностью. Простыни шелестели под ними, и все вокруг было из пепла и тумана. Он уронил голову на ее влажную грудь, толчками наполняя ее тело своим семенем, а девочка-скала по-привычке прошептала:
— Побудь во мне еще немного, любимый. Не оставляй меня.
— Я не оставлю, — пообещал он, — пока сама не захочешь.
— Значит, никогда, — счастливо вздохнула Петра.
С его губ течет яд, и проклятая монашка бросилась на него с ножом для фруктов, отравленная до безумия. Следовало бы предвидеть такой вариант, но его башку занимали другие мысли, и Южинии просто не хватило места. Что происходило в ее хорошенькой головке, пока он боролся с собственными видениями?
Вечерами она поджидала его, возвращающегося из окулуса, на его собственной кровати, одетая лишь в золотую цепочку на бедрах в подражание тем, кто представлял его зрителям. Выгибала испещренную рубцами тонкую спину, жарко шептала: "Мой господин хочет меня сегодня?"… и обиженно провожала взглядом, когда он молчаливо уходил в душ и приказывал Яну убрать ее с глаз долой. Она начала отдаваться другим мужчинам в надежде вызвать его ревность — он едва ли помнил о ее существовании. Для него она оставалась маленькой золотой рыбкой, одной чудом выжившей в целом аквариуме мертвых.
Похоть и мрак — как наркотик, и осознав, что он больше к ней не прикоснется, она возжелала его убить: естественное желание наркомана, лишенного порции опиума. Прыгнула из засады, едва он вошел в дверь, но куда ей совладать с реакцией волка, привыкшего выигрывать поединки? Лезвие даже не коснулось его тела. Одним движением он выкрутил ей руку, отобрал нож, вытолкнул за дверь, и еще долго слушал, как она скребется к нему из коридора и умоляет хотя бы еще немного отравить ее.
А затем голоса закричали — и он впервые в жизни проиграл в окулусе. Нет, не позволил противнику отмутузить себя, не сбежал трусливо, растеряв способность защищаться — потерял сознание от резкой белой вспышки в мозгу и трупом рухнул на песок, обливаясь кровью из глаз, ушей и рта. Целый окулус тогда погрузился в молчание, и в полной тишине зрители проводили своего кумира. Это было что-то новенькое: раньше, теряя волю, он превращался в неуправляемое чудовище и сносил все на своем пути. Видимо, его "предохранители" не могли перегорать и восстанавливаться бесконечно, всему наступал свой предел. По легенде, колоссы из песчаного камня, когда-то окружавшие побережье древней Нардинии, тоже рухнули именно потому, что ветра и волны пусть за тысячелетия, но иссушили их крепкие ноги.
Сквозь пелену он увидел, что над постелью, куда его отнесли и положили, склонилась Петра: позже выяснилось, что Ян действительно в обход воли господина привез ее в окулус посмотреть на бой и как всегда — из благих побуждений. Обычно Димитрий выступал против того, чтобы она приходила в темпл темного, чтобы видела его таким. Светлым девочкам не место в его обители, полной грязи и порока, их должен касаться цветок, а не нож. Поговорить бы с Яном — в последнее время верный друг проявлял излишнюю и не всегда дружественную прыть — но как-то все не получалось. А теперь он опоздал.
Строгая и сосредоточенная Петра, не выпуская руки Димитрия из своих ладоней, мельком оглядела покои.
— Это его комнаты?
— Да, — послышался голос Яна.
После неудачного покушения Южиния вернулась к прежнему покорному ожиданию и тоже была тут. Петра чуть задержалась взглядом на обнаженной белокурой девушке, испуганно вскочившей с кресла при появлении незнакомки.
— Ты, — голос девочки-скалы звенел стальными колокольчиками, — принеси холодной воды и чистую ткань. Быстро.