— Сегодня светит солнце. Я испекла вкусный черничный пирог, — сообщала она, и пирог вместе с хорошей погодой оставался где-то далеко позади за диким визгом и злым хриплым карканьем.
Или:
— Сегодня приходил Ян, громко колотил в дверь и ругался. Я не открывала.
Или:
— Сегодня ты был волком, Дим.
Или:
— Сегодня ты говорил на странном языке. Где ты ему научился?
Наконец, шум в башке стал тише. Стало легче дышать и совсем не хотелось шевелиться. Было так приятно просто лежать, прижимаясь щекой к прохладным доскам пола, совсем как в детстве, лениво рассматривать полог кровати или наблюдать, как солнечный луч тонет в алом озерце. Было хорошо.
— Скоро семигрудая богиня тебя заберет, — сказала тогда Петра чужим, надтреснутым голосом.
— Семигрудая? Здорово. С такими я еще не развлекался. А как же морская сука?
Ей пришлось наклониться, чтобы расслышать сухой шелест его губ, и это тоже было хорошо, потому что получилось хоть мельком, но увидеть ее лицо. Он давно не мог поднять голову, чтобы это сделать.
Петра даже не улыбнулась.
— Морская сука забирает тех, кто ходит в моря. А на земле семигрудая богиня отвечает за смену жизни и смерти.
— Подергаю ее за все семь титек, когда увижу.
— Не подергаешь.
— Конечно, не подергаю. Я же останусь с тобой, сладенькая. Помнишь? Пока ты сама не захочешь, чтобы я ушел, я останусь. Мне только надо быть хорошим, чтобы тебя не разочаровать. Свой аквариум с дохлыми рыбками я вылил, как и обещал. Эльзу тоже хотят "они", а не я… не я… А свет… он так жжется… но я потерплю… ты только сбрызни водичкой, когда начнет гореть моя шкура…
— Ты бредишь, Дим, — сказала девочка-скала и грустно вздохнула. — Я позвонила ему.
— Кому? — холод сковал нутро, будто в предчувствии чего-то плохого.
— Яну. Я позвонила ему и рассказала, что ты умираешь. Я не справлюсь сама. Сейчас он приедет, и мы вместе придумаем, что делать.
Нет.
Она не наклонилась, поэтому не слышала его вопль протеста, а даже если бы и услышала, чтобы это изменило? Отменило скрежет ключа в замке? Придало сил изможденному телу, чтобы встать, сбросить с себя путы и бороться за право быть любимым? Ловушка, в которую он добровольно загнал себя в попытке стать лучше, захлопнулась, и волчонку оставалось лишь беспомощно наблюдать за событиями.
Нет.
— Ян, мы в спальне, — крикнула Петра, не поворачиваясь ко входу. Она в очередной раз выжимала тряпицу в миске, полной светло-розовой воды.
Тряпица была и в руке Яна, который стремительными шагами приближался к девочке-скале из-за спины. Петра подняла голову, не подозревая подвоха, и тут же испуганно пискнула, когда мужская рука закрыла белой тканью ее лицо. Ее нога дернулась от неожиданности, перевернув миску, вода потекла по усеянному бурыми засохшими пятнами ковру. Миг краткой борьбы, звуки угасающего дыхания, мокрая женская ступня безвольно проехалась по полу, оставляя за собой длинный влажный след. И звук захлопнувшейся двери.
Нет…
Он орал долго, сипя сухим горлом, не соображая, что уже сорвал даже тот слабый голос, который был. Орал, глядя на оставшийся в углу чемодан и брошенные на полу фотографии — Петра так и не сожгла их и не избавилась от привычки разглядывать украдкой. Орал сильнее, чем в детстве, когда сидел за железной дверью, запертый на замок. Тогда у него отобрали всего лишь семью. Теперь — он не сомневался — смысл всей жизни.
А потом наступила тишина, ведь все имеет свой конец: жизнь, счастье, боль, надежда, крик… и только любовь бесконечна, если она, конечно, настоящая. Но что он знал о любви, кроме считанных дней, проведенных с нардинийской девочкой?
Волчонок уже умер в конвульсиях, издох, не выдержав порции света, как и говорилось в старой сказке, и на его месте в той самой полной тишине родился Волк. Многими годами позже скульптор, которому по традиции поручат сотворить для парка бюст правящего наместника, будет восхищаться этой суровой складкой губ, словно никогда не знавших искреннего теплого поцелуя, этими стиснутыми будто в яростном спазме челюстями, этим холодным, отрешенным лицом, взглядом этих глаз, острым и обжигающим, как куски льда. Девушки станут шептаться о каменном сердце красивого и жестокого наместника и гадать, каким должен быть человек, которого заочно обвиняют в гибели многих благородных семей и любовной связи с собственной сестрой.
А он предпочтет лишь снисходительно улыбаться, слушая их пересуды, и чутко раздувать ноздри, то и дело угадывая постоянно витающий поблизости запах лучшего друга.