Ян в тот день долго не возвращался, а когда появился — никак не решался зайти. Топтался у дверей, заглядывал — и снова расхаживал по коридору, дымя сигаретой. Дыхание его было неровным, и горько-терпкий аромат дорогого табака проникал в спальню, выдавая его настроение. Ботинки гулко стучали по натертым доскам пола, Петра бы не потерпела такого кощунства в доме, но теперь некому было приказать гостю разуться.
"Убей его. Сделай это", — робко пробудился один из голосов в башке.
"Всех. Убей всех", — поддакнул ему второй.
Волк промолчал, лежа на полу и равнодушно разглядывая потолок.
Человек, который пришел с Яном, вел себя не в пример решительнее. Широко шагая, неся за собой прохладу осеннего вечера и гарь костров из опавших листьев, он пересек комнату и присел возле Димитрия. Из потертого саквояжа с тусклыми металлическими ручками пахло лекарствами, серый потрепанный костюм выдавал обедневшего майстра, а острый блеск глаз — завсегдатая опиумных ниш в темпле темного. Что ж, некоторые уходили по этой скользкой дорожке, начиная со ставки младшего доктора при каком-нибудь госпитале, но не выдерживая близкого соседства с заманчивым способом сбежать от тяжелой неблагодарной работы в мир сладких грез.
Видно, этот из своих, проглотит вопросы, прикусит язык и сделает все, как надо, не зря Ян выбрал его. Человек оглядел Димитрия, сочувственно поцокал языком и принялся за работу. Разрезал веревки, прохладными пальцами приподнял веки, чтобы изучить зрачки, измерил пульс, приложил ухо к груди, слушая дыхание. Волк не сопротивлялся. Он вообще решил больше не сопротивляться. Ничему. В древнедарданийских книгах о светлом боге он читал о пути анэма — чистого непротивления своему предназначению. Уголки его губ насмешливо подрагивали, когда он думал об этом.
Затем глухо стукнули шприцы, брошенные на пол один за другим.
— Это сильное тонизирующее, я ввел максимальную дозу из возможных. Быстро поставит на ноги, но злоупотреблять не советую: вредно для сердечной мышцы. Впрочем, волчья сущность должна все поправить, не так ли? — человек то ли усмехнулся, то ли откашлялся и поднялся на ноги. — В любом случае, здесь рекомендован щадящий режим, усиленное питание, свежий воздух.
Он ушел, и они остались вдвоем: господин и его верный слуга. Было слышно, как на кухне звякнуло блюдце тонкого нардинийского фарфора — Ян тушил очередную сигарету — хлопнуло приоткрытое окно.
— Иди сюда, — тихо и спокойно произнес Димитрий, ощущая, как горячо и тяжело стало после инъекций в груди, как усиленно заработали легкие и прилила к конечностям кровь, — ты не спрячешься от меня, Ян, если я захочу. Ни в этой квартире, ни в любом уголке земли.
Вряд ли человеческое ухо уловило бы его еще слабый сорванный голос, но Ян пришел. Замер на пороге — и тут же бросился на помощь, подхватил Димитрия, который уже пытался сесть, прислонил спиной к краю кровати.
— Я не позволю тебе сдохнуть, — вдруг заорал в лицо, схватив за грудки. — Не позволю, слышишь?
— Слышу, Ян. Не кричи. От криков у меня башка раскалывается.
— Не позволю, — повторил тот уже тише, обиженно поджимая губы. — Ты для меня все, Дим. Ты — моя семья. А я — твоя семья, так ведь всегда было. А эта нардинийская девчонка тебя почти в могилу свела. Она была опасна.
— Да она же и мухи не обидит, брат. Она ж даже тебя побороть не смогла, — дыхания еще не хватало, все силы уходили на то, чтобы напрягать горло, и он сделал знак другу наклониться. И почти прижавшись к его уху, прошептал: — Я же убью тебя, Ян. Встану и убью, ты это понимаешь?
Тот вздрогнул, отшатнулся. Порывисто вскочил на ноги, подхватил валявшуюся поодаль перевернутую миску, сходил на кухню и принес воды. Резкими, неловкими движениями принялся омывать лицо Димитрия, продолжая брошенную на полпути работу Петры.
— Когда-нибудь ты поймешь меня, — процедил сквозь зубы, старательно отводя взгляд. — Когда-нибудь ты хорошенько все обдумаешь и осознаешь, что я сделал это только ради твоего блага.
— Ради моего блага? Моего? — если бы он мог, на этом месте бы даже расхохотался.
— Твоего, — упрямо повторил Ян. — Думаешь, я тебя не знаю? Мы столько всего прошли вместе, думаешь, я не понял, что ты затеял тут? Ты сдохнуть собирался ради нее, Дим. Героически сдохнуть в своих розовых соплях, и чтобы она рыдала над твоим хладным трупом. Она-то, может, и верила в твои сказочки о том, что все закончится и вы вместе уедете в закат, но я-то тебя знаю…
Его руки продолжали смачивать тряпку, отжимать, прикладывать и снова смачивать, а лицо мрачнело все больше.