-Какая разница! Не будь слухов среди рабочего персонала вас бы и не пришлось нанимать. Мне стоит их успокоить, иначе это повлияет на открытие верхнего комплекса. Теперь еще и та девица выбросилась с окна, газетчики преследуют меня по пятам. Рабочие увольняются один за другим – всем видятся тени и мерещатся голоса, – в голосе господина Лэя сквозила явное недовольство. Видимо слухи очень существенно ударили по потоку клиентов.
-О какой девушке идет речь?
-Обычная журналистка - приехала написать статью о моем отеле… - было явно заметно, что вместо слова «отель» господин Лэй хотел употребить слово «творение», точно не меньше. Казалось, словно эта высотка была для него всем – семьей, работой, увлечением и целью жить.
Гордой походкой Аррон приблизился к двустворчатым дверям. Лакеи предусмотрительно открыли двери, не дожидаясь пока их, можно сказать хозяин, подойдет совсем близко. В глазах работников скрывался страх и трепет перед господином Лэем.
Я лишь безмолвно следовал за мужчиной. Невольно меня посетила мысль, что деньги создают человека. С этой горькой мыслью я скрылся от душного воздуха мегаполиса в отеле. Первым меня встретил запах лака и множество сплетенных ароматов самых разнообразных и экзотических одеколонов. Не замедляя шаг, Аррон зашел в один из просторных лифтов. Двери лифта бесшумно закрылись, обнажая мое отражение.
Говорят, каждый видит себя таким, каковым он себя ощущает. Я находил свои черты правильными с высокими заостренными скулами, но сам образ – аура, излучали мрак. Хотя как еще должен выглядеть тот, кто представляется всем экстрасенсом – только как мрачный человек с холодным взглядом, кем я и являлся.
Я не умею изгонять призраков или призывать – я лишь созерцаю. Я однозначно не экстрасенс, но людям проще принять уже известное слово и давно приевшийся образ, чем искать новое название тому, чего они не понимают. С этим «званием» я способен не просто созерцать, но и не привлекать лишнего внимания к себе. Кто угодно мог посчитать меня психом, увидев, как я говорю сам с собой, хотя на самом деле я пытаюсь помочь тем, кто не способен уйти. Увы, людям этого не понять, ибо человеческий разум понимает и верит в то, что видит.
Так я стал экстрасенсом - человеком способным взаимодействовать с потусторонним миров. Видя призрака, я способен его услышать, но не все призраки хотят быть услышанными – многим нужна лишь месть. Вот чего я точно не могу так это изгонять их.
Шорох дверей лифта отвлек меня от самоанализа. Я еле заметно встрепенулся, возвращаясь в реальный мир. Что касается реальности, то она встретила меня все тем же чрезмерно вычурным убранством отеля. Узоры на стенах в викторианском стиле и множество канделябров. Если бы не электрический свет, исходящий от них, то я невольно бы почувствовал себя обитателем средневековья. Разнообразные, но до тошноты роскошные коридоры отеля невольно напоминали о его величественном названии «Эфир».
Все же, как не назови здание, оно все равно останется простой грудой метала и пластика, даже если убранство каждой комнаты будет царским. Стены коридора словно были пропитаны гордостью Аррона, его преувеличением своего «детища». Место, приравненное к небесам, и его создатель – возомнивший себя божеством. Как и любой другой отель, «Эфир» был наполнен пороком, словно божества Олимпа, приравненные к Богу. Странно, но никаких призраков я в этом месте не ощутил. Возможно, их тут нет.
Вместе господином Лэем мы прошли по извилистому коридору. Когда Аррон остановился, я чуть не натолкнулся на него, внимательно изучая окружающую обстановку. Казалось, это дорого обставленное место живет своей жизнью не понятной обычным людям.
Когда господин Лэй доставал из кармана брюк электронный ключ, его руки дрожали, словно он ни под каким предлогом не пришел бы на этот этаж, а уж тем более к комнате, скрывающейся за ничем не примечательной дверью. Одно легкое движение и дверь отворилась, впуская в полумрак коридора пыль. Витавший в воздухе аромат роз казался затхлым и оставлял послевкусие сухой осенней листвы на губах.
Я двигался, словно кот ведомый запахом добычи. Настолько в отеле исчезали звуки, что даже сказать хоть слово было в тягость, а мое тело, казалось, в этом месте мне не своим – чужим. Словно безумие, исполненное гордыней, извивалось, заставляя путников, забредших в эту обитель порока принять его суть и покориться.