– Джойс! Джо-ойс! Пришел Джошуа и его курящие марихуану дружки!
Красивый. Даже больше – то, что римляне выражали словом pulcher. Вот что подумала Джойс, когда Миллат Икбал вышел в сад, ухмыляясь дурацким шуткам Маркуса, прикрывая глаза рукой от заходящего зимнего солнца. Pulcher. Не просто образ этого слова, а сами буквы появились у нее перед глазами, как будто напечатанные на сетчатке – PULCHER. Оно подразумевает красоту там, где ее меньше всего ожидаешь найти, скрытую в слове, скорее подходящем для обозначения отрыжки или инфекционного заболевания. Красота в высоком молодом человеке из тех, кого Джойс обычно не замечала, у кого она покупала молоко и хлеб, которые протягивали ей счета или чековую книжку из-под толстого стекла за стойкой в банке.
– Миль-льят Икь-баль, – Маркус изобразил иностранное произношение, – и Айри Джонс, я так понимаю. Друзья Джоша. Я как раз говорил Джошу, что впервые вижу у него красивых друзей! Обычно все какие-то маленькие, чахлые, то дальнозоркие, то близорукие, вечно косолапые. И, кстати, никогда не видел у него девушек. Так! – весело продолжил Маркус, не обращая внимания на ужас на лице Джошуа. – Мы так рады, что вы пришли. Мы ведь ищем Джошу невесту…
Маркус стоял на ступеньках, откровенно разглядывая грудь Айри (справедливости ради надо заметить, что она была на полторы головы выше его).
– Он у нас хороший, умный, не очень разбирается во фракталах, но мы все равно его любим. А ты…
Маркус остановился, дожидаясь, пока Джойс подойдет, снимет перчатки, пожмет руку Миллату и пройдет за ними в кухню.
– А ты девочка немаленькая.
– Э-э… спасибо.
– Мы таких любим – хороших едоков. Все Чалфены – едоки что надо. Я-то не толстею, а вот про Джойс этого не скажешь. Хотя жирок у нее распределяется как положено. Пообедаете с нами?
Айри стояла посреди кухни, от удивления не в силах вымолвить ни слова. Таких родителей она еще не видела.
– Не обращайте внимания на Маркуса, – подмигнул им Джошуа. – Он у нас весельчак. Это Чалфенская шутка. Чалфены всегда так: как только войдете в дом, забросают вас шутками. Хотят узнать, насколько вы остроумны. Чалфены не любят условности. Джойс, это Айри и Миллат. Это те двое, которых сцапали на школьном дворе.
Джойс немного оправилась от потрясения и взяла себя в руки: теперь она готова играть роль Матушки Чалфен.
– Так, значит, это вы учите моего сына плохому? Я Джойс. Хотите чаю? Вы и есть дурная компания, с которой связался Джош? Я сейчас подрезала дельфиниум. Это Бенджамин, это Джек, а там в коридоре Оскар. Какой вам чай: клубничный, манговый или обычный?
– Мне, пожалуйста, обычный, Джойс, – сказал Джошуа.
– Мне тоже, – сказала Айри.
– И мне, – сказал Миллат.
– Маркус, дорогой, будь любезен, сделай три обычных чая и один манговый.
Маркус, как раз направлявшийся на улицу с только что набитой трубкой в руке, повернул в кухню и с печальной улыбкой сказал:
– Моя жена сделала из меня раба! – Тут он обхватил ее за талию, как азартный игрок загребает кучу фишек в казино. – Но если бы я не был таким послушным, она бы сбежала от меня с первым попавшимся молодым человеком, который переступил порог дома. А на этой неделе я не расположен стать жертвой дарвинизма.
Это очень выразительное объятие было сделано напоказ и явно предназначено для Миллата. Все время, пока Маркус обнимал ее, она смотрела на Миллата своими светло-голубыми глазами.
– Этого-то и хочет каждая женщина, – громким театральным шепотом сказала Джойс Айри так, будто знала ее пять лет, а не пять минут, как было на самом деле. – Такого человека, как Маркус, в роли мужа. Конечно, приятно поразвлечься со всякими безответственными типами, но из них никогда не выйдет хороших отцов.
Джошуа покраснел.
– Джойс, хватит. Она только пришла, дай ей хоть чаю спокойно попить!
Джойс изобразила удивление:
– Ты что, застеснялась, да? Прости уж Матушку Чалфен, она у вас такая безмозглая старушка.
Но Айри не застеснялась. Она была в восторге, за эти пять минут Чалфены ее совершенно очаровали. В доме Джонсов никто не отпускал шуток по поводу Дарвина, никто не говорил о себе «безмозглая старушка», никто не предлагал несколько видов чая на выбор, в доме Джонсов было не принято, чтобы дети и родители так свободно разговаривали, как будто связь между этими племенами не была замутнена помехами, будто на пути ее не стояла история.
Джойс, высвободившись из объятий Маркуса, села за круглый стол и пригласила садиться всех остальных.