– Знаешь, Джойс, – сказал Миллат и одним глотком осушил стакан. – Срать я хотел, слушает кто или нет.
Джойс посчитала, что это он так выразил свое желание поговорить наедине, и выпроводила всех из кухни.
Айри была рада уйти. За те четыре месяца, что они с Милой ходят к Чалфенам, продираются сквозь трудности биологии и математики, едят полезную вареную пищу, случилась странная вещь. Чем больше Айри старалась – в учебе, в попытках вести вежливый разговор или в старательном подражании Чалфенам, – тем меньше она интересовала Джойс. И наоборот: Миллат все больше наглел: он неожиданно являлся в воскресенье вечером, обкуренный и с девицами, он курил траву в доме, он тайком выпил их «Дом Периньон» 1964 года, он мочился в саду прямо на розы, он устроил собрание КЕВИНа у них в гостиной, он звонил в Бангладеш – наговорил на триста фунтов, он обзывал Маркуса гомиком, грозился кастрировать Джошуа, звал Оскара маленьким испорченным гаденышем, говорил Джойс, что она маньячка, – и Джойс любила его все больше и больше. За четыре месяца он уже должен был Чалфенам триста фунтов, новое пуховое одеяло и колесо от велосипеда.
– Пойдемте наверх, – предложил Маркус, прикрыв за собой кухонную дверь. Он наклонялся то вправо, то влево, когда младшие дети проскакивали рядом с ним. – Ты хотела посмотреть фотографии? Они готовы.
Айри благодарно ему улыбнулась. Теперь о ней заботился Маркус. Он помогал ей эти четыре месяца, когда она училась мыслить не размыто, а четко и определенно, по-чалфенски. Сначала она считала, что это большая милость со стороны великого ученого, но потом ей пришло в голову, что это доставляет ему удовольствие. Такое же, какое испытывает человек, следящий за тем, как слепой учится распознавать форму вещей или как лабораторная мышка находит выход из лабиринта. В любом случае из благодарности Айри стала интересоваться Будущей Мышью: а потом стратегический интерес превратился в подлинный. Визиты в кабинет Маркуса под самой крышей – уже давно ее любимое место в доме – стали все более частыми.
– Ладно, хватит тут стоять и глупо улыбаться. Идем.
Таких комнат, как кабинет Маркуса, Айри еще не видела. У него не было никакой другой функции, его единственное назначение – быть комнатой Маркуса. Здесь не было ни игрушек, ни всякого хлама, ни поломанных вещей, ни ненужных гладильных досок; здесь никто не спал, не ел и не занимался сексом. Он был не похож на чердак в доме Клары – собрание всякого барахла – все старательно убрано в коробки и надписано, на случай, если она вдруг решит покинуть Англию и улететь в другие края. Он был не похож на кладовки иммигрантов, заваленные всяким старьем, которым они когда-то пользовались, – и неважно, насколько оно было испорченным и поломанным, оно доказывало, что теперь у них что-то есть, тогда как раньше не было ничего. Комната Маркуса была посвящена только Маркусу и его работе. Кабинет. Как у Остин, или в сериале «Вверх-вниз по лестницам», или в книгах про Шерлока Холмса. Впервые своими глазами Айри видела настоящий кабинет.
Маленькая комната неправильной формы, с наклонным деревянным полом, из-за чего в одних местах можно стоять, а в других – нет, через окно в крыше свет падает квадратами, в солнечных лучах танцует пыль. Четыре картотечных шкафа стоят, как звери, выплевывающие бумагу из раскрытых пастей, – листы лежат кучами на полу и на полках, образовывают круги вокруг стульев. Густой сладковатый дым от немецкого табака ходит под потолком, окрашивая в желтый цвет страницы книг на верхних полках, а на журнальном столике приготовлен изысканный набор курильщика: новые мундштуки, трубки всех форм: от обычных изогнутых до самых причудливых – табакерки, разнообразные ершики, – все это лежит, как медицинские инструменты, в кожаном футляре с подкладкой из пурпурного бархата. Фотографии семьи Чалфенов висят тут и там на стенах, выстроились на камине, среди них есть и симпатичные снимки Джойс с еще не до конца развившейся грудью, сделанные во времена ее хипповой молодости – курносый нос и длинные волосы. А также несколько крупных изображений: фамильное древо семьи Чалфенов, портрет Менделя, явно довольного собой, и большой портрет Эйнштейна – канонический вариант: прическа Сумасшедшего Профессора, удивленный взгляд, большая трубка – а снизу цитата: «Господь не играет в кости». И, наконец, массивное дубовое кресло Маркуса, а над ним фотография, на которой Крик и Уотсон, усталые, но довольные, сняты перед своей моделью дезоксирибонуклеиновой кислоты – винтовая лестница, составленная из металлических скоб, ведущая от пола их кембриджской лаборатории куда-то вверх за кадр.