– Ум Икбалов. В конце концов, он всегда побеждает, – и было решено отпраздновать сдачу экзаменов, собрав Икбалов и Джонсов на пикник на газоне у Самада.
Нина, Максин, Ардашир, Шива, Джошуа, тети, кузины, друзья Айри, просто друзья Миллата и друзья Миллата из КЕВИНа, директор школы – все веселились (кроме людей из КЕВИНа, образовавших круг в стороне от остальных), держали в руках бумажные стаканчики с дешевым испанским вином.
Все шло хорошо, пока Самад не заметил двойное кольцо: круг первый – сложенные на груди руки, круг второй – зеленые галстуки.
– А этим чего тут надо? Кто пустил сюда неверных?
– Ну вот, напился, – ядовито сказала Алсана, глядя на три банки из-под «Гиннесса», которые уже опорожнил Самад, и на стекающий по его подбородку жир от хот-дога. – Кто это собирается первый бросить камень?
Самад глянул на нее, взял Арчи и, пошатываясь, отправился полюбоваться на сарай, который они вместе починили. Клара воспользовалась возможностью оттащить Алсану в сторону и задать мучивший ее вопрос.
Алсана топнула ногой, наступив при этом на свой собственный кориандр.
– Нет! Не за что мне ее благодарить. Он хорошо сдал экзамены благодаря своим мозгам. Мозгам Икбалов. Ни разу, ни разу эти зубастые Чяблики мне даже не позвонили! Не снизошли до этого! Только через мой труп, юная леди.
– Я… я подумала, что надо бы пойти поблагодарить ее за время, которое она уделила нашим детям… Я подумала, может, мы зря о ней так…
– Иди, леди Джонс, иди, если хочешь, – презрительно заявила Алсана. – Но меня туда не затащишь… Только через мой труп!
– А это доктор Соломон Чалфен – дедушка Маркуса. Он один из немногих понимал Фрейда тогда, когда вся Вена считала, что имеет дело с извращенцем. Удивительное лицо, не правда ли? Так и светится мудростью. Когда Маркус показал мне этот снимок, я тут же поняла, что хочу выйти за него замуж. Я подумала: если мой Маркус станет таким в восемьдесят лет, я буду самой счастливой женщиной на свете.
Клара улыбнулась и восхищенно взглянула на дагеротип. С плетущейся у нее в хвосте Айри, она передвигалась вдоль каминной полки, где стояли портреты. Восемь штук она уже рассмотрела, и еще столько же ждало ее впереди.
– Это великий древний род, и не подумай, Клара… Можно называть тебя Кларой?
– Да, зовите меня Кларой, миссис Чалфен.
Айри думала, что сейчас Джойс предложит Кларе звать ее Джойс, но та ничего не сказала.
– Ну так вот, как я говорила, это великий древний род, и не подумай, что мы очень самонадеянные, но мы хотим верить, что Айри, в некотором смысле, присоединится к нему. Айри уникальная девочка. Мы так рады, что она приходит к нам.
– Она сама рада, что к вам приходит. И она многим вам обязана. Мы все вам обязаны.
– Что вы, что вы… Я считаю, что это святая обязанность интеллектуалов заботиться… и вообще это было так приятно. Правда. Надеюсь, даже теперь, когда экзамены позади, она будет приходить к нам. В конце концов, есть ведь еще экзамены уровня А!
– Я думаю, она в любом случае будет приходить к вам. Она целыми днями только о вас и говорит. Чалфены то, Чалфены это…
Джойс взяла Клару за руки.
– Ох, Клара, как приятно! И я так рада, что мы с тобой все-таки познакомились. Но я не закончила. Где мы остановились? Вот. Это Анна и Чарльз – двоюродные бабушка и дедушка. К сожалению, они давно умерли. Он был психиатром… да, да, еще один психиатр… А она – ботаником – моя родственная душа.
Джойс, как критик в картинной галерее, отступила на шаг, уперла руки в боки и довольно оглядела портреты.
– Сама понимаешь, рано или поздно начинаешь думать, что тут дело в генах. В этой семье все ужасно умные. Просто воспитанием это не объяснишь, ведь правда?
– Нет, наверно, – слабо согласилась Клара.
– И, кстати, все хотела узнать, в кого Айри такая умная: в английских или в ямайских родственников?
Клара еще раз оглядела ряд мертвецов: некоторые в накрахмаленных воротничках, некоторые с моноклями, некоторые в кругу семьи – и все скованно ожидают, когда фотограф закончит свое дело. Кого-то они ей напоминали. Ее дедушку – красавца капитана Чарли Дарэма. На единственной сохранившейся фотографии он сидел бледный и зажатый, яростно смотрел в камеру, казалось, что его не просто фотографируют, а он сам старается отпечатать свой образ на ацетате. В его время такой тип людей называли Воинственный Христианин. Боудены звали его просто Белый. «Этот никчемный дурак думает – ему принадлежит все, к чему он прикоснется».