– Да я-то не против. Я ничего и не говорю, это вот мама…
– Спасибо, пап, а то я без тебя не знала.
– Ну и ладно, – обиженно проворчал Арчи, отворачиваясь к стене. – Ни слова тебе больше не скажу…
– Пап, прости, я не то хотела… Мам! Ты не могла бы сесть и нормально поговорить со мной? Мне необходимо с тобой поговорить. Иногда у меня возникает такое чувство, что я говорю сама с собой, – сказала Айри корявым языком – в этом году все английские дети так заговорили, благодаря сериалам антиподов. – Мне нужно твое разрешение.
Даже в темноте Айри разглядела, как Клара нахмурилась.
– Какфое ражрешение? Хошешь поехать погляветь на неффясных негров? Новый доктор Ливингштон? Этому тевя науфили Шалфены? Хошешь погляветь на неффясных негров, шиди ждесь и шмотри на меня школько влежет. Хоть фше шешть мешяцев!
– При чем здесь это! Я просто хочу посмотреть, как живут другие люди!
– И ждохнуть от малярии! Пройдишь по улише – пошмошришь, как живут друвие!
Айри сердито схватилась за столбик кровати и обогнула угол, чтобы подойти ближе к Кларе.
– Почему ты не можешь просто сесть и нормально со мной поговорить. Нормально, а не как будто говоришь с пятилетним ребенком…
В темноте Айри не заметила стакан с водой. Она охнула, когда ледяная вода пролилась ей на ноги и просочилась на ковер. А потом, когда вода стекла, Айри показалось, как это ни странно, что кто-то кусает ее за ногу.
– Ай!
– Боже мой! Что опять? – спросил Арчи и включил ночник.
Айри посмотрела вниз. Война войной, но это был явно низкий удар. На ее правой ноге висели чьи-то вставные челюсти.
– Черт! Что это?
Но спрашивать было глупо. Еще не закончив вопроса, она уже догадалась, в чем дело. Ночной голос. Идеальная белизна днем.
Клара быстро сняла свои зубы с ноги Айри и, поскольку теперь уже не было смысла их прятать, положила их на тумбочку.
– Дафольна? – устало спросила Клара. (Не то чтобы она специально скрывала это от Айри, просто как-то не нашлось подходящего момента, чтобы сказать).
Но Айри было шестнадцать, а в этом возрасте кажется, что все всё делают специально. Для нее это стало еще одним доказательством родительского лицемерия и скрытности, еще один пример тайн Джонсов – Боуденов, тайн, о которых никто тебе не расскажет, истории, которая всегда будет покрыта мраком, слухов, в которых никогда не разберешься. Каждый день наполнен намеками и недомолвками. Кусочек шрапнели в ноге Арчи… фотография белого дедушки Дарэма… имя Офелия и слово «сумасшедший дом»… велосипедный шлем и древний брызговик… запах из «О’Коннела»… слабое воспоминание о какой-то ночной поездке на машине и о том, как она махала мальчику, улетающему на самолете… конверты со шведскими марками, Хорст Ибельгауфтс, «если что, вернуть отправителю»…
Какую сложную паутину мы плетем. Прав был Миллат – наши родители ущербные люди: у одного нет руки, у другой – зубов. Они знают массу тайн, которые ты хотел бы узнать, но боишься. Но теперь ей все это надоело. Ей больше не нужны тайны. Ей нужна правда – вся целиком. Она возвращается к отправителю.
– Да не смотри ты так удивленно, – дружелюбно сказал Арчи. – Это всего лишь зубы. Теперь ты знаешь. Ну и что, конец света, что ли?
Но в некотором смысле это и был конец света. Она пошла в свою комнату, взяла тетради и учебники, самую необходимую одежду, сложила все в большой рюкзак и надела длинное пальто прямо на ночную рубашку. На секунду она подумала о Чалфенах, но она знала, что не получит там ответов, там ей могут дать только убежище от вопросов. Кроме того, у них была всего одна свободная комната, и сейчас ее занимал Миллат. Айри знала, куда надо пойти – к самому сердцу тайн, туда, куда в это время суток можно добраться только на 17-м автобусе, сидя на втором этаже среди сидений, залитых рвотой, и до места назначения ехать 47 остановок. Но в конце концов она добралась.
– Боже мой! – пробормотала Гортензия, сонно моргая. Она стояла в халате, а на голове у нее были железные бигуди. – Айри Амброзия Джонс, ты, что ли?
Глава 15. Чалфенизм против Боуденизма
Да, это была Айри Джонс, ставшая на шесть лет старше с тех пор, как они последний раз виделись. Выше, шире, с грудью, без волос, в тапочках, выглядывающих из-под длинного бобрикового пальто. И это была Гортензия Боуден, на шесть лет постаревшая, ставшая ниже, шире, ее грудь свисала на живот, и волос у нее тоже не было (хотя она и – непонятно зачем – завивала свой парик), тапочки едва выглядывали из-под длинного ватного халата бледно-розового цвета. Но самое главное – Гортензии было восемьдесят четыре года. Но она не стала маленькой сухонькой старушкой. Круглая, крепкая. Ее жир так натягивал кожу, что морщины просто не могли появиться. И все же восемьдесят четыре – это не семьдесят семь и не шестьдесят три. В восемьдесят четыре впереди тебя ждет только смерть, надоедающая постоянными напоминаниями о себе. Смерть наложила отпечаток на ее лицо – и это показалось Айри новым. Ожидание, страх и благословенное успокоение.