И все же, хотя были и отличия, Айри с удивлением обнаружила, когда спустилась по лестнице в полуподвальную квартиру Гортензии, что в основном тут ничего не изменилось. Когда-то давно она часто бывала у бабушки – тайные визиты с Арчи, пока мать в колледже, – и всегда уносила с собой что-нибудь удивительное: маринованную рыбью голову, печеное яблоко с красным перцем или слова случайного, но навязчивого псалма. А потом в 1985-м на похоронах Даркуса десятилетняя Айри проболталась о походах к бабушке, и Клара положила им конец. Они, правда, иногда звонили друг другу. И до сих пор Айри получала письма, состоявшие из короткой записки на тетрадном листке и экземпляра «Сторожевой башни». Временами Айри смотрела на лицо матери и видела в нем бабушкины черты: широкие скулы, кошачьи глаза. Но вот уже шесть лет они не виделись.
А в доме, казалось, за это время прошло всего шесть секунд. Так же темно, сыро, так же глубоко под землей. По-прежнему везде расставлены сотни светских статуэток («Золушка идет на бал», «Миссис Тиддлитум показывает белочкам, как пройти к месту пикника»). Они стояли каждая на своей салфеточке и улыбались друг другу, радуясь, что находятся люди, готовые заплатить сто пятьдесят фунтов, выкроив их с пятнадцати пенсий, за такие жалкие фарфоровые или стеклянные безделушки. Над камином, занимая всю стену, появился гобеленовый триптих –
Айри помнит, как бабушка его ткала. На первом куске были Избранные, сидящие на небесах рядом с Иисусом в день Страшного суда. Все без исключения Избранные были белокурыми и голубоглазыми и казались настолько безмятежными, насколько позволяли дешевые нитки Гортензии. Они смотрели на «великое множество» – которое тоже казалось счастливым, но не таким счастливым, как Избранные, и наслаждалось вечным раем на земле. А «великое множество», в свою очередь, жалостливо смотрело на язычников (которых было больше всех). Язычники – мертвые – лежали в могилах, причем упакованы они туда были, как сардины в банку.
Не хватало только Даркуса (Айри смутно помнила только смесь запахов: нафталин и отсыревшая шерсть), зато было его пустое кресло – по-прежнему вонючее, и был его телевизор – по-прежнему включенный.
– Айри, посмотри, на кого ты похожа! Крошка, во что ты одета! Это же ужас! Замерзла, моя девочка! Дрожит, как осиновый лист! Дай лоб потрогаю. Так и есть. Температура. Ты что это заразу ко мне в дом тащишь?
В присутствии Гортензии самое главное – не признаваться, что болеешь. Как в любом ямайском доме, лечение будет хуже самой болезни.
– Нет, все нормально. Я не бо…
– Неужели? – Гортензия заставила Айри потрогать рукой лоб. – Это температура. Совершенно ясно. Чувствуешь?
Айри чувствовала. Лоб был горячий, как печка.
– Иди сюда. – Гортензия схватила плед с кресла Даркуса и набросила на плечи Айри. – А теперь живо на кухню, и хватит придуриваться. Это надо же додуматься: ночью, в холод, выбежать, толком не одевшись! Быстро пьешь чай, и бегом в постель.
Айри закуталась в вонючий плед и поплелась за Гортензией на кухню. Обе сели.
– Дай я на тебя посмотрю… – Гортензия уперла руки в боки и прислонилась к плите. – Ты похожа на Смерть – твою новую подругу. Как ты ко мне добралась?
И снова надо было отвечать осторожно. Презрение к городскому транспорту стало для Гортензии утешением в старости. Она бросалась на одно слово, скажем, «поезд», и извлекала из него мелодию («Северная ветка»), которая разрасталась до арии («Метро: подземная часть») и расцветало в главную тему («Метро: надземная часть»), и, наконец, превращалось в страстную оперетту («Зло и несправедливость в Британском транспорте»).
– Э-э, на 17-м автобусе. На втором этаже было холодно. Может быть, я простудилась.
– Какое еще «может быть», юная леди. И вообще, чего это ты поехала на автобусе. Вечно их сначала три часа ждешь на остановке, на морозе, а потом наконец залезаешь, и на тебя со всех сторон дует, потому что какие-то идиоты пооткрывали все окна, так что в итоге промерзаешь до смерти.
Гортензия налила какую-то прозрачную жидкость в пластиковый стаканчик.
– Иди сюда.
– Зачем? – спросила Айри, заподозрив неладное. – Это что?
– Ничего. Иди сюда. И сними очки.
Гортензия подошла, держа ладонь горстью.