Маджид криво улыбнулся.
– А я думал, ты пришел сюда потому, что амма тебя побила.
Самад нахмурился.
– Давай, смейся надо мной, сын мой. Ты что, никогда не читал Коран? Разве ты не знаешь об обязанностях сына по отношению к отцу? Ты противен мне, Маджид Мубтасим.
– Да ладно тебе, Самад, старина, – вмешался Арчи, вертевший в руках бутылку с кетчупом. Он хотел предотвратить ссору. – Ладно тебе.
– Нет, не ладно. Этот мальчик для меня как бельмо на глазу.
– Хочешь, чтобы я занял чью-либо сторону?
– Нет, я хочу, чтобы ты не лез.
Арчи снова занялся солонкой и перечницей: он пытался пересыпать содержимое первой в последнюю.
– Хорошо, Сэм.
– Мне надо ему кое-что сказать, и я скажу. Маджид, твоя мать хочет, чтобы ты встретился с Миллатом. Эта женщина, Чалфен, все организует. Они считают, что вам с Миллатом надо поговорить.
– А ты, абба, как считаешь?
– Ты же не хочешь знать мое мнение.
– Наоборот, абба. Я очень хочу услышать твое мнение.
– Ладно. Я считаю, что это глупость. Я считаю, что вы с Миллатом не можете помочь друг другу. Я считаю, что вам надо разойтись в разные стороны. Я считаю, что Бог проклял меня, дав мне сыновей, более непохожих, чем Каин и Авель.
– Я бы с удовольствием встретился с ним, абба. Если он согласится встретиться со мной.
– Судя по всему, согласится. По крайней мере, мне так сказали. Но я ничего не знаю. Я с ним разговариваю не больше, чем с тобой. И сейчас мне не до этого: я ищу Бога.
– Эхм… – От голода и переживаний Арчибальд грыз зубочистку. Из-за соседства Маджида он начинал нервничать. – Пойду посмотрю, не готова ли еда. Вы не против? Вот и ладненько. Тебе чего, Мадж?
– Спасибо, Арчибальд. Я заказывал бутерброд с беконом.
– С бек… Э-э… понял. Хорошо.
Лицо Самада стало ярко-красным, а потом он взорвался, как помидоры, которые жарит Микки.
– Издеваешься надо мной? Хочешь показать мне, какой ты кафир? Давай! Жуй грязную свинью у меня на глазах! Ты же у нас такой умный. Мистер Большой Умник! Мистер Надменный Англичанин в белых брюках и с большими белыми зубами. Ты же у нас все знаешь, даже как избежать суда Аллаха.
– Нет, абба, я не такой умный.
– Конечно, нет. Ты далеко не такой умный, каким себя вообразил. Сам не знаю, зачем лезу не в свое дело, но я хочу предупредить тебя: скоро, Маджид, тебе придется лицом к лицу столкнуться со своим братом. Я держу ушки на макушке, и я слышу, что говорят. Шива в ресторане, и здесь: Мо Хусейн-Ишмаэл, брат Микки – Абдул-Колин и его сын – Абдул-Джимми, – и это только немногие, а их сотни, и они все против тебя. И Миллат с ними. Твой Маркус Чалфен вызывает огромную злость, и среди них – этих, с зелеными галстуками, – есть те, кто готов действовать. Они сумасшедшие и могут сделать так, как считают нужным. Они готовы разжечь войну. Таких немного. Большинство только вступает в войну, когда она уже объявлена. Но есть те, кто разжигает войну. И твой брат из таких.
Все это время, когда на лице Самада выражение гнева сменялось выражением отчаяния, а потом какой-то истерической ухмылкой, Маджид оставался абсолютно спокойным. На его лице нельзя было прочитать ничего.
– И ты молчишь? Ты знал об этом?
Маджид ответил не сразу:
– Почему ты не образумишь их, абба? Многие из них тебя уважают. Мусульмане уважают тебя. Образумь их.
– Потому что. Они, конечно, идиоты, но я не одобряю все это так же, как они. Маркус Чалфен не имеет никакого права. Никакого права делать то, что он делает. Это не его дело. Это дело Бога. Как только ты начинаешь иметь дело с творением Божьим, вмешиваешься в саму природу творения, пусть даже мыши, ты берешь на себя роль Бога. Ты думаешь, что творение Бога – это чудо! – можно улучшить. Но этого нельзя. Маркус Чалфен лезет в дело Бога. Он хочет, чтобы перед ним благоговели, когда единственное существо во вселенной, достойное благоговения, – это Аллах. И ты зря помогаешь ему. Даже его сын от него отрекся. Так что, – сказал Самад, не в силах подавить свой драматический порыв, – я должен отречься от тебя.
– Вот и я. Это картошка, фасоль, яйца и грибы для тебя, старина Сэмми, – Арчибальд подошел к столу и поставил тарелки. – Мой омлет с грибами…
– И бутерброд с беконом, – докончил Микки. Он нарушил пятнадцатилетнюю традицию и сам подал блюдо. – Для юного профессора.