– Ага, спасибо, Джойс, что напомнила.
– Любовь – главное в этом мире.
– Нет, Джойс. Любовь – совсем не главное. – Айри стояла на пороге дома Чалфенов и смотрела, как ее собственное могучее дыхание вырывается в морозный ночной воздух. – Это всего лишь слово из шести букв, которое помогает продавать страховки и кондиционеры для волос. Холод дикий! Должна будешь.
– Все мы кому-то должны, – согласилась Джойс и захлопнула дверь.
Айри вышла на улицы, которые знала всю жизнь, и пошла по дороге, по которой ходила тысячу раз. Если бы прямо тогда ее спросили, что такое память, попросили дать самое точное определение памяти, она бы ответила: это улица, на которой ты впервые пинал ногами сухие листья. И вот она идет по ней. При хрусте каждого листочка под ногами приходил на память хруст всех предыдущих листьев. Ее окутывали знакомые запахи: мокрые опилки и мокрый гравий под деревьями, свежее дерьмо под пропитавшимися водой листьями. Эти ощущения захватывали ее душу. Несмотря на то что она решила стать стоматологом, она все еще не утратила поэтическую жилку: ее по-прежнему иногда посещало это прустовское озарение, когда она видела вещи насквозь, хотя и выражала свои ощущения в стоматологических терминах. Она испытывала боль, какую доставляет чувствительная эмаль, или даже выдранный зуб, когда нерв оголен, – такую боль она испытывала каждый раз, когда проходила мимо гаража, в котором они с Миллатом, когда им было по тринадцать, пересчитывали сто пятьдесят пенсов, украденные у Икбала из копилки из-за отчаянного желания купить пачку сигарет. Она испытывала ноющую боль (как ноет вся челюсть, когда при неправильном прикусе один зуб давит на другой), бредя мимо парка, где они в детстве катались на велосипедах, где они выкурили свой первый косяк и где однажды в страшный ливень он ее поцеловал. Айри хотела бы полностью отдаться этим фантазиям о прошлом и настоящем: купаться в них, делать их слаще, дольше, особенно поцелуй. Но в руке у нее был ледяной ключ, а вокруг – жизни людей, более странные, чем любые фантазии, более причудливые, более жестокие и с такими событиями, каких не бывает в фантазиях. Она не хотела связываться с длинными историями этих жизней, но она уже связалась, и теперь ее тащат за волосы к развязке по знакомой дороге: «Кебабы Мали», «Мистер Чонг», «Раджа», «Булочная Малковича» – даже с завязанными глазами она могла бы прочитать эти вывески; а теперь под мостом, обгаженным голубями, и дальше по широкой дороге, ныряющей в Гладстон-парк, как в огромный зеленый океан. Так можно и утонуть в воспоминаниях, но она постаралась выплыть. Она перепрыгнула через низкую ограду вокруг дома Икбалов, как прыгала тысячи раз, и позвонила в дверь. Время прошедшее или будущее неопределенное.
А на втором этаже в своей спальне Миллат последние пятнадцать минут пытался постигнуть указания брата Хифана по поводу преклонения (брошюра: «Как правильно поклоняться Богу?»):
САЙДА: преклонение. При сайде пальцы должны быть сжаты и указывать в направлении киблы по линии ушей, а голова зажата между рук. Если ты кладешь лоб на что-то чистое: на камень, землю, дерево или ткань – это фард, и, как говорят (мудрецы), опустить нос вниз – это ваджиб. Не положено прижимать к земле только нос без серьезного оправдания. Если ты прижимаешь к земле только лоб – это макрух. Во время сайды надо по крайней мере трижды повторить: «Субана риббийял-ала». Шииты говорят, что во время сайды лучше всего лежать на кирпиче, сделанном из глины Карбалы. Если ты ставишь обе ступни или по крайней мере по одному пальцу каждой ноги на землю – это фард или ваджиб. Но некоторые мудрецы говорят, что это сунна. Потому что, если ноги не касаются земли, то намаз не признается или считается макрухом. Ничего страшного, если во время сайды лоб, нос или ступни ненадолго перестанут касаться земли. Если во время сайды согнуть пальцы ног и повернуть их к кибле – это сунна. В «Радд-уль-мухтар» записано, что те, кто говорит…
Досюда он дочитал, а впереди было еще больше трех страниц. Он покрылся холодным потом, пытаясь вспомнить все, что халал или харам, фард или сунна, макрух-тарима (категорически запрещается) и макрух-танцихи (запрещается, но не так жестко). В отчаянии он сорвал с себя футболку, застегнул на своем торсе несколько ремней, встал перед зеркалом и занялся другим, более простым делом, которое он знал в мельчайших деталях:
Ты на меня смотришь? Ты на меня смотришь?
На кого ж еще тебе, блин, смотреть?
Ведь больше здесь нет никого.
Ты на меня смотришь?