– Мне кажется, – наконец сказал Маджид, когда луну стало видно лучше, чем солнце, – что ты пыталась любить мужчину так, будто он остров, а ты – потерпевший кораблекрушение и можешь считать эту землю своей. Мне кажется, что теперь уже слишком поздно для всего этого.
И он поцеловал ее в лоб, как будто благословил, а она заплакала, как ребенок.
Три часа дня 5 ноября 1992 года. В пустой комнате встречаются (наконец) братья, которые не виделись восемь лет, и обнаруживают, что гены – эти предсказатели будущего – пришли к разным выводам. Миллата потрясают их отличия. Нос, челюсть, глаза, волосы. Его брат чужой ему, о чем Миллат и сообщает.
– Только потому, что ты сам этого хочешь, – возражает Маджид, бросив на брата хитрый взгляд.
Но Миллат недогадлив и не любит играть в загадки, он задает вопрос, в котором уже содержится ответ:
– Значит, ты продолжаешь этим заниматься?
Маджид пожимает плечами:
– Не я начал, не мне и прекращать, но ты прав, брат, я намерен помогать, чем могу. Это грандиозный проект.
– Это одиозное преступление! (брошюра «Святая неприкосновенность творения»)
Миллат вытаскивает из-за парты стул и садится на него верхом, отчего становится похожим на краба, попавшего в ловушку: руки и ноги разбросаны в разные стороны.
– Я смотрю на это иначе: как на исправление ошибок Творца.
– Творец не делает ошибок.
– Значит, так и будешь продолжать?
– Конечно.
– И я тоже.
– Ну что ж? Все уже решено. КЕВИН сделает все возможное, чтобы остановить тебя и таких, как ты. Тогда, на хрен, конец.
Но Миллат зря думает, что это кино. Это не кино, и не может быть никакого конца, так же как нет никакого начала. Братья начинают спорить. Временами спор разгорается особенно сильно. Они дискредитируют саму идею «нейтральной территории»; они заполняют класс историей, историей прошлого, настоящего и будущего (есть и такая) – они покрывают чистую территорию вонючим дерьмом прошлого, как вредные срущие дети. Они заполняют этот класс собой. Тащат в него все старые обиды, самые ранние воспоминания, всё, из-за чего они когда-либо спорили, и всё, из-за чего могут поспорить.
Миллат выстраивает из стульев модель Солнечной системы, точно описанной в Коране столетиями раньше, чем западной наукой (брошюра «Коран и космос»). Маджид рисует на одной доске расположение сил Панде и реконструирует в мельчайших деталях возможные траектории полета пуль, а на другой – схему движения энзима в ряду нуклеотидов. Миллат показывает на компьютер, в качестве примера телевизора, трясет тряпкой для доски, чтобы изобразить придурка Маджида, а потом единолично представляет всех этих слюнтяев: двоюродных бабушек и двоюродных братьев, которые пришли к позорному идолопоклонству. Маджид включает видеопроектор, чтобы подсветить тезис, записанный им на доске, и по пунктам доказывает необходимость генетических изменений в организмах. Миллат кидается к картотеке, отождествляемой с другой картотекой, которую он презирает, и забивает ее невидимыми письмами от ученого-еврея к неверующему мусульманину. Маджид составляет в ряд три стула и направляет на них настольные лампы: теперь это два брата в машине, они дрожат и жмутся друг к другу, а через несколько минут расстанутся навсегда, когда бумажный самолет взлетит к потолку.
Еще, еще и еще.
Это доказывает то, что давным-давно было сказано об иммигрантах: они изобретательны. Они умеют обходиться подручными средствами. Они пользуются чем могут и когда могут.
Нам часто кажется, что иммигранты все время в движении, свободные, способные изменить свой путь в любую минуту, готовые при первой же возможности применить свою легендарную изобретательность. Мы не раз слышали об изобретательности мистера Шмуттерса или о свободе мистера Банаджии, которые приплыли с островов Эллис или из-за Па-де-Кале и ступили на чужую землю новыми людьми, свободными от любого багажа, радостными, готовыми оставить в порту все, что есть в них особенного, и попытать счастья в новом месте, влиться в единый народ «доброй зеленой свободной страны свободомыслящих людей».
Какая бы дорога им ни подвернулась, они пойдут по ней, а если окажется, что она ведет в тупик, – ну что ж? – мистер Шмуттерс и мистер Банаджии весело свернут на другую дорогу, петляющую по Счастливой Многонациональной Стране. Тем лучше для них. Но Миллат и Маджид так не умели. Они покинули эту нейтральную территорию такими же, какими впервые ступили на нее: отягощенными прошлым, обремененными воспоминаниями, неспособными сойти с этого пути или хоть как-то изменить свои опасные траектории. Они не сдвинулись с мертвой точки. Циник мог бы даже сказать, что они вообще не двигались, что Миллат и Маджид – две дурацкие стрелы Зенона, занимающие место, равное самим себе, и, что гораздо страшнее, равное Мангалу Панде, равное Самаду Икбалу. Братья застряли в одной точке времени. Братья отклоняют любые попытки связать эту историю с какими-либо датами, разобраться в судьбах этих людей, назвать день и время, потому что нет, не было и никогда не будет времени. Ничто не движется. Ничто не изменяется. Они бегут на месте. Парадокс Зенона.