Пока Криспин сидел в тюрьме, Джоэли употребила все силы на то, чтобы из горстки экзальтированных друзей превратить ФАТУМ в активную подпольную политическую группировку. Она постепенно отошла от тактики террора и, под влиянием трудов Гая Деборда, сосредоточилась на гибкой тактике ситуационизма, которая для нее заключалась в привлечении внимания с помощью огромных плакатов, костюмов, видео и протестов против принятия того или иного закона. К тому времени, когда Криспин освободился, ФАТУМ вырос в четыре раза, и вместе с ним выросла слава легендарного Криспина (возлюбленного, борца, мятежника, героя), подогреваемая восторженными рассказами Джоэли о его жизни и деяниях, а также фотографией года примерно 1980-го, специально отобранной, на которой он смахивал на Ника Дрэйка. Несмотря на раздутое величие, Криспин ни на гран не утратил радикализма. Первое, что он сделал на свободе, – выпустил на волю несколько сотен полевок. Это событие украсило первые полосы многих газет, но Криспин возложил ответственность за совершенный акт на Кенни, который потом получил четыре месяца строго режима («величайший момент моей жизни»). А летом 1991-го Джоэли упросила Криспина съездить в Калифорнию пообщаться с единомышленниками, тоже выступающими против выдачи патента на трансгенных животных. Нельзя сказать, что в залах суда Криспин был как рыба в воде («Криспин – чувак с передовой»), тем не менее ему удалось нарушить ход заседаний так, что судебное дело ничем не кончилось. Супруги вернулись в Англию в приподнятом настроении, но с угрожающе опустевшим кошельком и обнаружили, что их турнули с насиженного местечка в Брикстоне и…
Дальше дадим слово Джошуа. Он встретил их неделю спустя, они брели по центру Уиллздена в поисках подходящего сквота. Они были такие потерянные, что Джошуа, осмелевший от солнечной пряжи и красоты Джоэли, завел с ними разговор. В процессе было принято решение выпить по пиву. Как принято в Уиллздене, они надрались в выше упомянутой «Пятнистой собаке», известной достопримечательности этого городка: в 1792 году о нем писали как об «особливо посещаемом доме терпимости» (Лен Сноу «История Уиллздена»), в Викторианскую эпоху он стал курортом и пользовался популярностью у лондонцев из среднего класса, мечтающих на денек вырваться «на природу», а позже превратился в стоянку для конных экипажей; потом долгое время его протекающая крыша не оставляла без работы местных ирландских строителей. К 1992 году место стало центром огромной австралийской диаспоры Уиллздена: аборигены далекого материка на протяжении пяти предшествующих лет бросали шелковистые пляжи и изумрудное море и перебирались сюда на неизменном NW2. В тот день, когда в паб заглянули Джошуа с Джоэли и Криспином, он ходил ходуном. В результате жалобы на отвратительный запах из квартиры над салоном хиромантии сестры Мэри врачи из санитарного надзора нагрянули этажом выше и выдворили шестнадцать незаконно проживающих австралийцев – те выкопали в полу большую дырку и жарили там свинью, видно, пытаясь воссоздать эффект подземной печи, распространенной в южном полушарии. Теперь оказавшиеся на улице сетовали на свою горькую судьбу трактирщику, однако этот бородатый шотландский богатырь не испытывал к своим клиентам-антиподам ни малейшего сочувствия («И как это они в своем гребаном Сиднее умудрились, твою мать, разузнать про наш гребаный Уиллзден?»). Услышав их рассказ, Джошуа сообразил, что теперь та квартира пустует, и повел Джоэли с Криспином ее посмотреть. В голове уже крутилось: только бы она жила рядом…
Здание, пусть и осыпающееся, оказалось красивым, викторианской постройки, с балкончиком и садом на крыше. Правда, в полу квартиры была огромная дыра. Джошуа посоветовал друзьям на месяц затаиться, а потом въезжать. Так они и сделали, и Джошуа стал у них частым гостем. Через месяц многочасовых бесед с Джоэли (многочасового созерцания ее грудей, скрывающихся под старенькими футболками) он почувствовал себя «обращенным»; ощущение было такое, будто кто-то взял его закрытую чалфенистскую головенку, вставил в каждое ухо по палочке динамита и проделал в его сознании ох…ную дырищу. В ослепительной вспышке света он вдруг понял, что любит Джоэли, что его родители дерьмо и сам он дерьмо тоже, что самое большое на Земле животное сообщество ежедневно принуждается к труду, мучается в неволе и уничтожается при полнейшем попустительстве руководства всех стран мира. Неизвестно, насколько последнее открытие было обязано своим появлением первому, однако оно начисто избавило Джошуа от чалфенизма, а также желания рассмотреть эти вещи по отдельности и попробовать их сочетать. Вместо этого он перестал есть мясо, сбежал в Гластонбери, сделал татуировку, научился с закрытыми глазами отмерять восьмушки (что-то ты теперь скажешь, Миллат?) – в общем, отлично проводил время… пока в итоге совсем не извелся совестью. И Джошуа решил признаться, что он сын Маркуса Чалфена. Джоэли пришла в ужас (и, как хотелось думать Джошуа, немного им очаровалась – с врагом в одной постели и все такое). Джошуа отправили подобру-поздорову, а ФАТУМ устроил двухдневное совещание по следующим вопросам: но он как раз тот, кого мы… Ах, но мы могли бы использовать…