В результате долгих обсуждений, голосований, возражений, поправок они не придумали ничего умнее, как спросить его, на чьей он стороне. Джошуа ответил: на вашей, и Джоэли приняла его обратно с распростертыми объятиями, на мгновение прижав его к своей изящной груди. Его, как трофей, выставляли на каждом собрании (ему доверили роль секретаря), он был самым ценным бриллиантом в их короне: рекрут из стана врага.
С этих пор вот уже полгода Джошуа пестовал в себе презрение к отцу, часто виделся со своей любовью и разрабатывал долгосрочный план по внедрению в их семейную жизнь (гостеприимство Джонсов охладевало, и ему негде было жить). Старательно не замечая подозрительное отношение Криспина, Джошуа втирался к нему в доверие. Вел себя как лучший друг, чуть что бросался на помощь (то фотокопию снять, то сделать плакат или брошюру), спал у них на полу, праздновал их седьмую годовщину свадьбы, а на день рождения презентовал Криспину гитарный медиатор ручной работы – и все это время злостно его ненавидел, желая жену его так, как еще никто в мире не желал жены ближнего своего, и вынашивал замыслы избавления от него с такой зеленоглазой завистью, перед которой бы побледнел Яго.
За всем этим Джошуа как-то забыл о цели ФАТУМа – победе над его отцом. Когда Маджид вернулся, Джошуа кипел от ярости, да и сама цель показалась ему туманной – всего-навсего эффектная речь для новичков, так что он, в принципе, согласился. И теперь, когда до тридцать первого оставалось три недели, Джошуа не мог связно, по-чалфенистски, себе ответить, к каким результатам все это приведет. Он даже толком не представлял, что вообще должно произойти – окончательное решение еще не сформировалось; и вместо того, чтобы слушать, к какому фундаментальному выводу придет костяк активистов ФАТУМа, рассевшихся со скрещенными ногами вокруг большой дыры в полу и жарко спорящих, Джошуа потерял нить внимания, мысленно пробираясь под футболку Джоэли, по всем впадинкам и изгибам мускулистого тела к пятнистым штанам и вниз, к…
– Джош, будь другом, напомни, о чем я говорил пару минут назад, если ты следишь.
– А?
Криспин с недовольным видом вздохнул. Джоэли свесилась со стола и поцеловала его в ухо. Мудила.
– Прочти нам то место сразу после слов Джоэли о стратегии протеста. Мы перешли к важному вопросу. Напомни нам, что несколько минут назад сказал Падди о наказании и освобождении из тюрьмы.
Джошуа глянул на свой пустой планшет и прикрыл им уже опадающую эрекцию.
– Ммм… Кажется, я не записал.
– А между тем это охеренно важный момент, Джош. Ты не должен ничего упускать. Какой тогда смысл во всех наших разговорах!
Мудила, мудила, мудила.
– Джоши очень старается, – вступилась Джоэли, снова свесившись со стола, на этот раз чтобы взъерошить африканские дреды Джошуа. – Ему, должно быть, очень нелегко. Ведь это касается его лично. – Она всегда звала его Джоши. Джоши и Джоэли. Джоэли и Джоши.
Криспин нахмурился.
– Я не раз говорил: если у Джошуа личные переживания и он не хочет принимать участие в деле, пусть…
– Я с вами, – встрял Джош, с трудом подавляя агрессию. – Я не собираюсь отсиживаться в стороне.
– Джоши у нас герой, – сказала Джоэли и озарила его ослепительной подбадривающей улыбкой. – Помяни мое слово, он будет последним, кто струсит.
Ах, Джоэли!
– Ладно, продолжаем. Постарайся за нами записывать, хорошо? Итак. Падди, будь добр, повтори, что ты сказал, пусть все послушают, потому что в твоих словах содержится суть ключевого решения, которое нам предстоит принять.
Падди дернул головой и замычал, продираясь сквозь свои записи.
– Ммм, ну, в общем… вопрос, главным образом, в том… какая у нас на самом деле цель. Если мы хотим наказать преступников и преподать урок обществу… тогда подход один: атаковать напрямую… э-э-э… рассматриваемую персону, – тут Падди с опаской покосился на Джошуа. – Но если нас интересует животное само по себе, тогда нужно развернуть антикампанию, а если не получится, то насильно освободить мышь.