– Меня, кажется, – сказал Миллат после паузы, – сейчас вырвет.
– Бейкер-стрит! – объявил Абдул-Джимми. И с тайной помощью Шивы Миллат выбрался из вагона, чтобы пересесть на другой поезд.
Двадцать минут спустя по Бейкерлу-лайн они добрались до заледеневшей Трафальгарской площади. Вдали Биг-Бен. На площади Нельсон, Хэвлок, Напье и Георг IV. И еще Национальная галерея рядом с церковью св. Мартина. Все памятники повернуты к часам.
– Любят они в этой стране своих идолов, – заметил со странной смесью серьезности и юмора Абдул-Колин, который стоял неподвижно в толпе плюющих на эти мраморные монументы, танцующих и ползающих вокруг них людей. – Кто-нибудь объяснит мне, почему англичане ставят свои памятники спиной к культуре и лицом ко времени? – Он сделал паузу, давая дрожащим от холода братьям КЕВИНа оценить этот риторический вопрос. – Потому что они смотрят в будущее, чтобы забыть прошлое. Иногда становится их даже жалко. – Он повернулся и посмотрел на пьяную толпу. – У англичан нет веры. Они верят в творения человека, но человеческие творения тленны. Посмотрите на их империю. Все, что от нее осталось, – это улица Чарльза II и «Саут-Эфрика-хаус», да еще дебильные мраморные люди и мраморные кони. И солнце у них восходит и садится за двенадцать часов. Вот и все, что осталось.
– Мне холодно, – заныл Абдул-Джимми, хлопая руками в перчатках (он не был в восторге от ораторства дяди). – Идемте, – позвал он, когда в него врезался большой англичанин с пивным брюхом, мокрый после купания в фонтане. – Уйдем поскорее из этого сумасшедшего дома. Нам на Чэндос-стрит.
– Брат, – обратился Абдул-Колин к Миллату, стоявшему в стороне от остальных. – Ты готов?
– Я вас догоню, – слабо отмахнулся тот. – Не волнуйтесь, я приду.
Он хотел посмотреть две вещи. Во-первых, одну скамейку вон там под стеной. Он пошел к ней – длинный неровный путь, попытки не выписывать кругаля (он так обкурился, что ему казалось: к каждой ноге привешено по гире). Но он все же добрался. И сел. И вот: Икбал.
Буквы в пять дюймов высотой от одной ножки скамейки до другой. ИКБАЛ. Четкие, грязного ржавого цвета, но все еще видны. У них была длинная история.
Его отец сидел на этой скамейке через несколько месяцев после того, как приехал в Англию, и сосал кровоточащий палец. Неловкий старик-официант случайно срезал ему кончик пальца. Тогда, в ресторане, Самад почти не почувствовал, потому что это была его мертвая рука. Так что он просто обмотал палец платком, чтобы остановить кровотечение, и продолжил работать. Но ткань пропиталась кровью, ее вид отпугивал клиентов, и наконец Ардашир отправил его домой. Самад вышел из ресторана, прошел через район театров и вышел по Сент-Мартин-лейн на площадь. Здесь он опустил палец в фонтан и стал смотреть, как его красная кровь вытекает в прозрачную воду. Но этим он привлекал внимание людей. Поэтому он пошел, сел на скамейку и пережал палец, чтобы остановить кровотечение. Но кровь все текла. В итоге он сдался: ему надоело держать руку кверху, и он ее опустил. Палец свисал, как кошерное мясо, Самад надеялся, что кровь потечет сильнее. А потом, когда он сидел, свесив голову, а его кровь стекала на асфальт, его охватило первобытное желание. Очень медленно он написал своей кровью от ножки до ножки ИКБАЛ. Затем, стараясь увековечить свое имя, он прошелся по надписи ножом, чтобы кровь въелась получше.
– Как только я закончил надпись, мне стало стыдно, – объяснял он позже своим сыновьям. – И я пытался бежать от своего стыда. Я знал, что в этой стране я тосковал… но это было совсем другое. В итоге я цеплялся за заграждение на Пиккадилли-Серкус, падал на колени и молился, молился и плакал, мешая уличным музыкантам. Потому что я знал, что я хотел сказать этим поступком. Я хотел оставить свой след в этом мире. Это значило, что я загадывал будущее. Как те англичане, которые называли именами своих жен улицы в Керале, как те американцы, которые поставили свой флаг на Луне. Аллах предупреждал меня. Он говорил: «Икбал, ты становишься таким же, как они». Вот что все это значило.
«Нет, – подумал Миллат, когда впервые услышал эту историю, – это значило совсем другое. Это значило, что ты ничтожество». И, глядя сейчас на эту надпись, Миллат чувствовал только презрение. Всю жизнь ему хотелось, чтобы у него был Крестный отец, а вместо этого – Самад. Ущербный, жалкий, глупый однорукий официант, который за восемнадцать лет в чужой стране не сумел оставить на ней никакого следа, кроме вот этого. «Это значит, что ты ничтожество», – повторил Миллат, пробираясь между первыми лужицами рвоты (девушки пьют уже с трех часов дня) и идя к Хэвлоку, чтобы посмотреть в его мраморные глаза. «Это значит, что ты ничтожество, а он – нет». Вот и все. Вот поэтому, когда Мангал Панде раскачивался на дереве, его палач – Хэвлок – сидел, развалясь, в шезлонге в Дели. Панде был ничтожеством, а Хэвлок – не был. И ни к чему тут рыться в библиотеках, спорить и воссоздавать возможный ход событий. «Как ты не понимаешь, абба? – шептал Миллат. – Так оно и есть. Мы и они – это наша долгая история. Так было раньше, но так больше не будет».