– Не смей угрожать моей племяннице! – завопила Алсана через весь автобус. – Нечего срывать на ней свою злость. Конечно, ты бы предпочел есть бобы или картошку… – «О-о! – печально подумал Арчи. – Бобы и картошка!» – чем поехать посмотреть на своего сына, который чего-то добился…
– Что-то не помню, чтобы его интересы приводили тебя в такой восторг, – вставила и свой пятак Клара. – Удобная у тебя память, Алси. Мигом забываешь, что говорила две минуты назад.
– И я это слышу от женщины, которая живет с Арчибальдом Джонсом! – фыркнул Самад. – Осмелюсь напомнить, что некоторые тепличные создания…
– Нет уж, Самад, – возмутилась Клара, – даже не пытайся мне ничего говорить. Ты же громче всех кричал, что не хочешь ехать! Но ведь ты никогда не можешь сделать так, как решил, носишься только со своим Панде… Арчи, по крайней мере… по крайней мере… – Клара замялась: она не привыкла защищать мужа и не могла подобрать слово, – Арчи принимает решение раз и навсегда. Он несгибаемый.
– Ну конечно! – ядовито заметила Алсана. – Такой же несгибаемый, как камень, такой же несгибаемый, как моя бабба. Конечно, несгибаемая – ее похоронили много лет назад…
– Заткнись! – сказала Айри.
Алсана на минуту замолчала. Потом шок прошел, и она наконец нашлась что сказать:
– Айри Джонс, не смей…
– Нет, я буду сметь! – оборвала раскрасневшаяся Айри. – Да, буду. Заткнись! Заткнись. Заткнись, Алсана. И вы все, тоже заткнитесь. Ясно? Просто заткнитесь. Может, вы не заметили, но в этом автобусе есть и другие люди, и, как это ни странно, не все в этом мире хотят слушать ваши склоки. Так что заткнитесь. Вот, смотрите. Тишина. О! – Она подняла руки вверх, как будто поднимая над головой созданную ею тишину. – Разве это не прекрасно? Разве вы не знали, как живут нормальные семьи? В тишине. Спросите у других. Они вам скажут. У них у всех есть семьи. И они знают, что нормальные семьи живут в тишине. А вот некоторые думают, что в тишине живут те, кого угнетают, подавляют и все такое. Но знаете, что я о них думаю?
Икбалы и Джонсы, застывшие, как и все остальные пассажиры автобуса (даже громкоголосые девчонки, едущие в Брикстон на новогоднюю дискотеку), ничего не ответили.
– Я думаю, что они счастливые сволочи. Счастливые, счастливые сволочи!
– Айри Джонс! – возмутилась Клара. – Прекрати ругаться!
Но Айри не прекратила.
– Мирная жизнь. Радостная жизнь. Они открывают дверь, и за ней оказывается ванная или гостиная. Нейтральные территории. А не бесконечный лабиринт настоящего и прошлого, того, что было сказано в этих комнатах сто лет назад, доисторическое дерьмо всех и вся. Они не делают все время одни и те же ошибки. Они не устраивают спектакли в общественном транспорте. Они просто живут, и живут настоящей жизнью. И самое страшное, что происходит в их жизнях – это смена паркета, починка ворота, плата за свет. Им все равно, чем занимаются их дети, если они достаточно здоровы, не делают ничего плохого. И счастливы. И для них каждый день – просто день, а не вечная борьба между тем, какие они есть и какими должны быть, чем они были и чем они будут. Спросите у них сами. И никаких мечетей. Может быть, маленькая церковь. Едва ли какие-то грехи. Только всепрощение. Никаких чердаков. Никакого дерьма на чердаках. Никаких скелетов в шкафах. Никаких прадедушек. Ставлю двадцать фунтов на то, что Самад единственный в этом автобусе знает размер ноги своего прадедушки. И хотите, скажу, почему они этого не знают? Потому что это не важно ни хрена. Для них это прошлое. Вот как оно у нормальных семей. Они не жалеют себя круглыми сутками. Они не носятся со своими недостатками, получая удовольствие от собственной ущербности. Они не усложняют себе жизнь. Они просто живут. Счастливые ублюдки. Счастливые сволочи.
Адреналин в крови Айри резко подскочил в результате ее пламенной речи и пронесся по ее венам к нервным окончаниям ее будущего ребенка. Да, Айри была беременна (восьмая неделя), и она это знала. Но зато она не знала – и знала, что никогда не узнает (с того самого момента, как призрачная голубая полоска проявилась на тесте на беременность, как лицо Мадонны появляется для итальянской домохозяйки на срезе кабачка) – кто отец ребенка. И никакой тест тут не поможет. Одинаковые черные волосы. Одинаковые сияющие глаза. Одинаковая манера грызть ручку. Один размер обуви. Одинаковая ДНК. Она не знала, какой выбор сделало ее тело, кого посчитало избранным, а кого проклятым. И она не знала, имеет ли вообще значение этот выбор. Потому что где один брат, там и другой. Она никогда не узнает.