Сначала ей стало от этого ужасно грустно. Она пыталась рассмотреть биологический факт с точки зрения чувств, используя свой собственный кривобокий силлогизм: если неизвестно, чей это ребенок, значит, этот ребенок – ничей? Ей вспоминались причудливые карты на форзацах научно-фантастических книг Джошуа. И ее ребенок казался ей такой же картой. Хорошо продуманная вещь, не связанная с реальными координатами. Карта воображаемого отцовства. Но потом, когда она наплакалась, передумала все это тысячу раз, она решила: ну и пусть. Какая разница? Какая разница? Так и должно было быть, может, не именно так, но как-то очень похоже. В этом Икбалы. В этом Джонсы. Глупо было и рассчитывать на что-то другое.
Она успокоилась, положила руку на грудь, чтобы унять сердцебиение, глубоко вздохнула, когда автобус выехал на площадь, всегда полную голубей. Она скажет одному из них, а другому нет. Она сама решит. Сегодня же.
– С тобой все в порядке, крошка? – спросил Арчи после долгой-долгой паузы и положил большую розовую руку ей на колено, усеянное печеночными пятнами, похожими на чайные. – Тяжело тебе.
– Да нет, пап, ничего. Все нормально.
Арчи улыбнулся и убрал с ее лица выбившуюся прядь.
– Пап.
– Что?
– Я хотела сказать, про билеты.
– Да?
– Есть такое мнение, что это все потому, что сейчас многие платят за проезд гораздо меньше, чем должны бы. За последние годы транспортные фирмы терпят все бóльшие и бóльшие убытки. Видишь, тут написано «Сохраняйте билет для контроля»? Это чтобы они могли проверить. На нем столько всего указано, что обмануть невозможно.
«А раньше, – думал Арчи, – что, меньше людей обманывало?» Люди были честнее, не запирали двери, оставляли детей с соседями, ходили в гости, брали в долг мясо у мясника? Поэтому-то и плохо всю жизнь прожить в одной стране – потому что все хотят от тебя услышать именно это. Что раньше эта страна была зеленой и счастливой. Им это необходимо. И Арчи думал, неужели это так нужно и его дочери. Она как-то странно на него смотрит. Рот полуоткрыт, взгляд умоляющий. Но что он может ей сказать? Новый год приходит и уходит, а плохие люди всегда были, есть и будут. Их всегда много.
– Когда я была маленькой, – тихо сказала Айри, нажимая на кнопку звонка, чтобы водитель остановился, – я считала их маленькими алиби. Эти билетики. Сам подумай: на них есть время. Дата. Место. И если я попаду в суд и мне придется доказывать, что я невиновна, что я действительно была там-то во столько-то, а вовсе не там, где они говорят. И тогда я достану такой билетик.
Арчи ничего не ответил, и Айри уже решила, что разговор окончен, но несколько минут спустя, когда они проталкивались сквозь новогоднюю толпу на площади, мимо глупо озирающихся туристов, когда они шли к Институту Перре, ее отец сказал:
– Надо же, никогда об этом не думал. Но я запомню. Ведь трудно сказать, как повернется жизнь. Правда же? Так что отличная мысль. Думаю даже, надо подбирать билеты на улице и складывать в банку. Вот и будет алиби на все случаи жизни.
И все эти люди направляются к одной точке. К последнему месту действия. Огромному залу, одному из многих залов Института Перре; залу, в котором не проходят выставки и который тем не менее называется выставочный зал. К месту собраний, чистому месту. Белизна/хром/чистота/простота (так он был описан в дизайнерском проекте). Здесь собираются те, кто хочет собраться на нейтральной территории в конце двадцатого века. Реальное место, где они могут представить свое дело (будь то хоть реклама, хоть нижнее белье, хоть реклама нижнего белья) в пустоте, в стерильном вакууме. Естественная необходимость после тысячи лет давки и крови. Это место для всех одинаковое, чистое, благодаря ежедневным усилиям негритянской уборщицы со сверхсовременным пылесосом в руках. Это место охраняется по ночам поляком мистером Де Винтером – сторожем (как он себя называет, хотя официально он зовется секьюрити). Ночью можно увидеть, как он стережет это место, бродя по нему с плеером и слушая польскую национальную музыку. Любой прохожий может увидеть его сквозь огромное стекло, за которым акры охраняемой пустоты и объявление с ценой за квадратный фут квадратных футов этой прямоугольной пустоты длинной длины, широкой ширины и достаточной высоты для того, чтобы поместились три Арчи, если поставить их друг на друга, и еще влезла бы половинка Алсаны. И сегодня (а никакого завтра не будет) на стенах вместо обоев два огромных плаката с надписями НАУЧНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ, выполненными самыми разными шрифтами: от нарочито древнего Century Gothic до современного Impact, – призванными создать ощущение тысячелетней истории (как гласил дизайнерский проект). Надписи серые, светло-синие и темно-зеленые, потому что именно эти цвета, как показали исследования, ассоциируются с «наукой и новыми технологиями» (фиолетовый и красный означают искусство, ярко-синий – «качество и/или надежность»), так как, к счастью, после стольких лет общей синестезии (соль+голубой уксус, сыр+зеленый лук) люди наконец могут правильно отвечать на вопросы относительно дизайна комнаты или обновления комнаты/мебели/Британии (так было в дизайнерском проекте: новый Британский зал, место для Британии и английскости, место Британии, Британское промышленное и культурное место…). Теперь люди знают, что они должны чувствовать при взгляде на матовый хром. Они знают, что значит национальная идентичность. Что значат эмблемы. Рисунки. Карты. Музыка. Кондиционеры. Улыбающиеся черные дети или улыбающиеся китайские дети или…….(заполните сами). Мировая музыка. Орел или решка. Кафельная плитка или паркет. Растения. Бегущая вода.