Что нам необходимо, думает Джошуа, так это места поближе. Типичный «гениальный» план действий от Криспина. Тот попросил места в самой середине, чтобы члены ФАТУМА могли слиться с толпой и в последний момент натянуть вязаные шлемы, но идея явно провалилась: здесь попросту не было центрального прохода. Придется, словно террористам, отыскивающим места в кинозале, неуклюже пробираться к боковым проходам и терять драгоценные минуты, тогда как от скорости и напора зависит успех всей операции. Потеха. План вообще Джошу не нравился. Он, детально продуманный и абсурдный, служил исключительно к вящей славе Криспина. Криспин вскочит и что-то там прокричит, Криспин помашет оружием, Криспин сделает несколько телодвижений в псевдоджекниколсонском стиле – для полноты картины. ГРАНДИОЗНО. Джошу останется только сказать: «Папа, умоляю. Дай им все, что они хотят», – хотя он все же надеялся на возможность импровизации: «Папа, умоляю. Я так еще охренительно молод. Я хочу жить. Дай им все, что они хотят, Христом-богом прошу. Это всего-навсего мышь… Я же твой сын», а если отец будет раздумывать, придется хлопнуться в притворный обморок в ответ на притворный удар рукоятью пистолета. План настолько зависел от сыра, что требовал ни много ни мало стильтона. Но он сработает (уверял Криспин), такие вещи всегда срабатывают. Однако, проведя много времени в животном царстве, Криспин, как и Маугли, не слишком разбирался в причинах людских поступков. Он знал больше о психологии барсука, нежели о внутреннем устройстве Чалфенов. Так что, глядя снизу вверх, как Маркус рядом со своей великолепной мышью радуется величайшему достижению собственной жизни, а может, и целого поколения, Джошуа ломал свою ненормальную голову над вопросом: могли ли они с Криспином и ФАТумом в корне ошибиться. Неужели удастся перевернуть все вверх тормашками? Неужели они недооценили силу чалфенизма и его неодолимую преданность рационализму? Ибо вполне возможно, что его отец не просто легко и бездумно спасет то, что любит, подобно остальному плебсу. Вполне возможно, что любовь здесь вообще окажется ни при чем. А одна только эта мысль вызывала у Джоша улыбку.
– …и я хотел бы поблагодарить всех вас, особенно своих родных и друзей, за то, что вы пожертвовали новогодним вечером… спасибо, что вы пришли посмотреть начало этого, как мне кажется, необычайно интересного проекта, – и пришли не ради меня и остальных исследователей, а в силу гораздо более широких…
Едва Маркус начинает говорить, братья из КЕВИНа обмениваются взглядами. Выжидают десять минут. Или пятнадцать. Следуя инструкциям, ждут сигнала Абдул-Колина. А Миллату на инструкции плевать, по крайней мере, на те, что передаются из уст в уста или на клочках бумаги. Он подчинен внутреннему императиву, и холодная сталь в его внутреннем кармане – ответ на вызов, брошенный ему много лет назад. В нем живет Панде. В жилах бурлит мятежная кровь.
Раздобыл он его в два счета: пара звонков кое-каким ребятам из старой команды, безмолвный договор, деньги из кассы КЕВИНа, поездка в Брикстон – и гоп-ля! – он у него в руках, страшно тяжелый, но в остальном – самый обыкновенный, ничего особенного. Он как будто не в первый раз держал его в руках. Похожее чувство он испытал в девять лет, когда они с Самадом шли по улице в ирландском квартале Килбурна и увидели, как взрывалась машина. Самад был потрясен, потрясен до глубины души, а Миллат и бровью не повел. Ему это было знакомо. И нисколечко не пугало. Ибо на свете больше нет ни чужого, ни священного. Все хорошо знакомо. Холодный ствол в руке, первое прикосновение пальцев – какая ерунда. Но до чего же хочется помянуть словцо из трех букв, когда все вот так легко дается, без труда встает на свое место. Рок. Причем равносильное тому же телевизору: непрерывное повествование, придуманное, спродюсированное и поставленное кем-то другим.
Сейчас, разумеется, когда он обкурен и напуган, а свитер с правой стороны оттягивает словно бы игрушечная наковальня, то и дело норовя вмазать в пах, различие между телевидением и реальностью стало для Миллата несомненным. Но если все же задаться целью отыскать первоисточник (в отличие от Самада и Мангала Панде, Миллат не был на войне, не ходил на дело, так что сравнивать ему было не с чем), то следует вспомнить Пачино в первом «Крестном отце», затаившегося в туалете в ресторане (как некогда Панде – в казармах) и поджидавшего момент, чтобы выскочить оттуда и разнести к чертям собачьим двух парней за шашечным столом. И Миллату приходит на ум мысль. Мысль о том, что можно до бесконечности держать на паузе изображение Пачино, до одури прокручивать тот кадр, где на его лице написано сомнение, только это ничего не даст – он все равно пойдет и сделает задуманное.