– …и когда мы осознаем, что значение данной технологии для человечества… это, с моей точки зрения, ставит ее в ряд с такими открытиями ХХ века в области физики, как теория относительности, квантовая механика… когда мы поймем, какие она нам дает возможности выбора… вопрос стоит так: не голубые или карие будут глаза, а сможет человек видеть или нет…
Однако есть нечто, что человеческий глаз узреть не в силах, даже с помощью лупы, бинокля и микроскопа, Айри теперь прекрасно это знала. Нет, надо все-таки выяснить. Она сидела и переводила взгляд с одного на другого, в итоге черты стерлись, оставив голые коричневые холсты с непонятными неровностями – так теряет смысл многократное сказанное слово. Маджид – Миллат. Миллат – Маджид. Майлат. Милджид.
Хоть бы будущий малыш подсказал, подал знак. В голове вертится подхваченный у Гортензии стих – псалом 63: Тебя от ранней зари ищу я; Тебя жаждет душа моя, по тебе томится плоть моя… Как много нужно: вернуться назад, к самым корням, решающей встрече сперматозоида с яйцеклеткой, яйцеклетки со сперматозоидом, – в данном случае это самое начало. О ребенке, который у нее родится, она никогда не сможет с уверенностью сказать главное. Есть секреты, которые не раскрываются. В мечтах Айри уносится вперед, в то не столь отдаленное время, когда корни утратят малейшее значение – потому что так и должно быть, потому что они длины, и извилисты, и чертовски глубоки. Она отдается этим мечтам.
– Тот, кто храбр будет против всех напастей…
Уже несколько минут доклад Маркуса и щелканье фотокамер сопровождается новым звуком – слабым, еле слышным пением (раньше всех его различил Миллат). Маркус изо всех сил пытается его не замечать, но децибелы нарастают. Пытаясь понять, откуда звук, он замедляет речь и озирается, хотя поют явно снаружи.
– Позволь ему последовать за владыкой…
– Боже, – шепчет Клара на ухо мужу. – Да это Гортензия. Со своими. Арчи, пожалуйста, сходи утихомирь их. Прошу тебя. Тебе ближе к выходу.
Но Арчи не хочется лишаться удовольствия. В одном ухе выкладки Маркуса, в другом комментарии Микки – прямо как два сразу включенных телевизора. Уйма информации.
– Пусть Айри сходит.
– Не могу, она далеко сидит. Арчи, – Клара переходит на родной угрожающий говор, – надо положить этому пению конец!
– Сэм, – зовет друга Арчи. – Сэм, сходи ты. Ты вообще сюда не хотел идти. Так что давай. Гортензию знаешь. Просто скажи ей, пусть прикрутят звук. А я останусь, послушаю. Уйма информации, знаешь ли.
– С удовольствием, – шипит в ответ Самад и, резко вскочив, без зазрения совести прокладывает себе путь прямо по ногам Нины. – Место мне не держите, не надо.
Услышав шум в зале, Маркус отрывается от своих бумаг с подробным описанием семилетней мышиной жизни (позади только четверть жизнеописания) и провожает взглядом удаляющуюся фигуру.
– Наверное, этот человек решил, что наша мышь плохо кончит.
По залу прошелестел смешок, и вновь водворилась тишина. Микки ткнул Арчи локтем в бок.
– Гляди-ка ты, знает парень, что к чему. Чуток юмора делу не помеха. Я, конечно, дилетант, но кое в чем соображаю. Мы оксфордов не кончали. Зато мы прошли…
– Школу жизни, – поддакнул Арчи, потому что тоже ее прошел, пусть и немногим раньше. – Этого у нас не отнять.
Снаружи: Самад выходит на улицу, полный решимости, но она заметно ослабевает при виде внушительных свидетельниц Иеговы, немилосердно навьюченных париками, которые, числом десять, стоят на ступеньках у входа и так неистово колотят в свои инструменты, будто хотят извлечь из них не звуки, а нечто более значимое. Они поют во всю ширь легких. Пять охранников уже смирились с поражением, даже Райан Топс, похоже, слегка напуганный своим громогласным Франкенштейном, счел за лучшее встать в сторонке, на тротуаре по пути в Сохо, и раздавать прохожим «Сторожевую башню».
– А меня туда пустят? – интересуется пьяная девушка, рассматривая грубо намалеванное на обложке небо и зажимая журнал в кулаке вместе с новогодними флайерами клубов. – Там дресс-код есть?
С извинениями, осторожно, Самад похлопывает по квадратному плечу даму, играющую на треугольнике. Он использует весь словарный запас, доступный индусу при обращении к грозным пожилым ямаитянкам (немоглибывыпожалуйстапроститееслиможнопожалуйстаизвините – точь-в-точь, как на автобусных остановках), но барабаны все так же грохочут, казу жужжат, цимбалы бряцают. Дамы упорно топчут снег легкими туфельками. А Гортензия Боуден, которой маршировать не по возрасту, неколебимо восседает на складном стуле, сверля взглядом толпу танцующих на Трафальгарской площади. Между ее колен зажат плакат, на котором написано ни много ни мало: