ВРЕМЯ БЛИЗКО
– Миссис Боуден? – обращается к ней Самад в паузе между выкриками. – Меня зовут Самад Игбал. Я друг Арчибальда Джонса.
Гортензия не смотрит на него, даже бровью не ведет, поэтому он решает еще немного распутать замысловатую паутину их взаимоотношений.
– Моя жена дружит с вашей дочерью, моя двоюродная племянница тоже. Мои сыновья дружат с вашей…
Гортензия поджимает губы.
– Я знаю, кто ты. Ты знаешь, кто я. Но все люди в мире делятся на две части.
– Единственное, чего мы хотим, – спешит вставить Самад (он узрел пробивающуюся проповедь и решил придушить ее в зародыше), – так это попросить вас вести себя немного тише… по возможности…
Но Гортензия уже не слушает; закрыв глаза, она простирает руку и по старой ямайской традиции выкладывает ему истину как она есть:
– Две части: одни воспевают Господа, другие отрекаются от Него и губят свою душу.
Отворачивается. Выпрямляется. Сердито машет плакатом на толпу нетрезвых людей, шатающихся вокруг трафальгарских фонтанов. И тут к ней подлетает циничный журналюга, которому до зарезу надо забить пустое место на шестой полосе.
– Милочка, баннер чуть повыше, – падая коленом в снег, нацеливает он фотоаппарат. – Больше эмоций, вот так, именно. Красавица!
Свидетельницы Иеговы с новым жаром возносят голоса к небесам.
– Тебя от ранней зари ищу я, – пела Гортензия, – Тебя жаждет душа моя, по тебе томится плоть моя в земле пустой, иссохшей и безводной…
Стоя и глядя на эту картину, Самад внезапно с удивлением понимает, что ему не хочется им мешать. Отчасти потому, что он устал. Отчасти потому, что состарился. Но главным образом по той причине, что внутри него живет то же самое, пусть и по-другому звучащее имя. Ему знакомо это стремление, эта жажда. Мучительная, постоянная жажда, которая настигает тебя на чужбине и преследует всю жизнь.
– Точнее не скажешь, – думает он, – точнее не скажешь.
Внутри:
– Все ж таки пусть он чуток расскажет про мою кожу. Арчи, ведь он еще ничего о ней не говорил?
– Нет. Не переживай, думаю, он надолго завелся. Революционное открытие как-никак.
– Да, конечно… Но кто платит деньги, тот заказывает музыку.
– Разве ты платил за билет?
– Нет, правда твоя. Но я шел сюда с большими надеждами. А это одно и то же. Постой-ка, кажется, он сказал что-то насчет кожи…
Действительно, сказал. О папилломах на коже. И говорит добрых пять минут. Арчи не понимает ни слова. Но Микки выглядит довольным, похоже, все, что хотел, он услышал.
– Н-да, так вот почему оно все так, Арч. Очень интересно. Огромный прорыв в медицине. Эти доктора – сущие волшебники.
– …и в этом, – говорил Маркус, – он является основоположником. Он не только явился нашим идейным вдохновителем, но и во многом заложил основы данной работы, особенно в своем начальном труде, о котором я впервые услышал в…
Очень мило. Отдает дань уважения старому учителю. Тот, похоже, тронут. Плачет, кажется. Как его зовут, не разобрал. Все равно, Маркус молодец, что делится лаврами. Но перегибать палку тоже не стоит. А то послушать его, так тот старик вообще все за него сделал.
– Слышь, – судя по всему, Микки думает о том же, – что-то он перебарщивает, да? Ты ж говорил, что главный перец тут этот Чалфен.
– Может, они подельники, – высказывает предположение Арчи.
– …в то время, когда работа в данной области была законсервирована, и казалось, что она навсегда отошла в вотчину научной фантастики, он был первой ласточкой. Вот почему я не боюсь назвать этого человека путеводной звездой всей нашей исследовательской группы и своим личным наставником на протяжении вот уже двадцати лет…
– Знаешь, кто мой наставник? – спрашивает Микки. – Мухаммед Али. Без вопросов. Воплощение чистоты ума, духа и тела. Клевый парень. Борец, каких мало. И когда он сказал о себе, что он самый великий, он сказал не просто «самый великий».
– Да? – удивляется Арчи.
– Да, приятель, – торжественно отвечает Микки. – Он говорил: я самый великий всех времен. Настоящего, прошлого и будущего. Хорош стервец этот Али. Вот он и есть мой наставник.