Арчи интуитивно повернулся к Самаду послушать очередную речь, но не успел Гозан договорить, как тот ринулся вперед, расталкивая невменяемых русских солдат, молотящих по веткам штыками. Он бежал так стремительно, что вскоре скрылся за слепым поворотом и исчез в утробе ночи. Несколько минут Арчи лихорадочно соображал, затем, вырвавшись из мертвой хватки Гозанова племянника (которому только-только начал втирать байку о кубинской проститутке, встреченной им в Амстердаме), припустил туда, где в последний раз мелькнула серебряная пуговица и где дорога снова пускалась выделывать немыслимые кренделя.
– Капитан Ик-Балл! Капитан Ик-Балл, подождите! – звал он на бегу, размахивая фонариком, который только и делал, что населял чащобу окрест причудливейшими атропоморфными существами: то мужчина покажется, то коленопреклоненная женщина, то три собаки, воющие на луну. Какое-то время он безуспешно тыкался в темноте.
– Включите свой фонарик! Капитан Ик-Балл! Капитан Ик-Балл!
Тишина.
– Капитан Ик-Балл!
– Почему ты меня так называешь, – произнес голос близко, с правой стороны, – тебе известно, что я не капитан.
– Ик-Балл? – спросил Арчи и сразу же наткнулся на него лучом фонарика: Самад сидел на валуне, обхватив голову руками.
– Почему – ведь не совсем ты круглый идиот. Ты знаешь, я полагаю, тебе известно, что на самом деле я рядовой армии Ее Величества.
– Ну да. Но мы ж договорились, ты чего? Для прикрытия и все такое.
– Для прикрытия? Мальчик. – Самад зловеще, как показалось, Арчи хихикнул и поднял на него глаза, налитые кровью и слезами. – Как, по-твоему? Сваляли мы дурака?
– Нет, я… что с тобой, Сэм? На тебе лица нет.
Самад, в общем-то, об этом догадывался. Ранее вечером он насыпал на внутреннюю сторону век по крошке белого вещества. Морфий сделал его мозг острым, как лезвие ножа, и вскрыл его. Пока длилось действие наркотика, ощущения были яркими, роскошными, но полет мысли окончился в бассейне с алкоголем, посадив Самада в злосчастное корыто. Он видел в зеркале свое отражение в тот вечер – мерзкая рожа. Он понял вдруг, где находится – на прощальной вечеринке по случаю кончины Европы, – и затосковал по Востоку. Посмотрел на свою бесполезную руку с пятью бесполезными довесками, на загоревшую до шоколадно-коричневого оттенка кожу; заглянул в мозг, набитый тупейшими разговорами и скучными стимуляторами смерти, – и затосковал по человеку, каким он когда-то был: эрудированному, красивому, светлокожему Самаду Миа, которому мать нанимала лучших учителей, заботливо берегла от солнца и дважды в день натирала льняным маслом.
– Сэм! Сэм! Ты неважно выглядишь. Прошу тебя, они через минуту уже придут… Сэм!
Ненависть к себе обычно переносится на первого встречного. Но особенно досадно Самаду было увидеть в тот момент Арчи, глядящего на него с нежным участием, со смесью страха и раздражения, проступивших на обычно бесформенном, неспособным к выражению чувств лице.
– Не называй меня Сэмом! – рявкнул он так, что Арчи не узнал его голоса. – Я тебе не твои английские дружки-приятели. Меня зовут Самад Миа Икбал. Не Сэм. Не Сэмми. И не – Аллах сохрани! – Самуил. Мое имя Самад. Арчи повесил голову.
– Ну ладно, – сказал Самад, внезапно подобрев и решив не устраивать душещипательных сцен, – я рад, что ты здесь, потому что я хотел тебе сказать, я не достоин этого мундира, лейтенант Джонс. У меня, как ты сам заметил, даже лица нет. Я совершенно не достоин этого мундира.
Он было вскочил, но тут же снова плюхнулся обратно на валун.
– Вставай, – сквозь зубы прошипел Арчи. – Вставай. Да что такое с тобой?
– Правда, я совершенно не гожусь для этого мундира. Но я тут подумал, – сказал Самад, здоровой рукой берясь за карабин.
– Убери эту штуку.
– И понял, что я в полнейшей заднице, лейтенант Джонс. У меня нет будущего. Понимаю, для тебя это, возможно, окажется сюрпризом – боюсь, моя верхняя губа немного дрожит, – но факт остается фактом. Я вижу только…
– Убери это.
– Черноту. Я калека, Джонс. – Он стоял, раскачиваясь из стороны в сторону, а пистолет в руке отплясывал веселый танец. – И вера моя увечная, ты это понимаешь? Я ни на что не гожусь, даже Аллаху, милостивому и милосердному. Что мне делать, когда война закончится, а она уже закончилась, – что мне делать? Вернуться в Бенгалию? В Дели? Кому там нужен этакий англичанин? Или в Англию? А там кому нужен этакий индус? Нам обещали свободу в обмен на нас, на людей. Но это дьявольская сделка. Что же делать? Остаться здесь? Податься куда-нибудь еще? В какой лаборатории нужен однорукий? На что я годен?