«НО МЫ ХОТИМ ПОЙТИ. А ТО НАС ОСТАВЯТ ПОСЛЕ УРОКОВ. МИССИС ОУЭНЗ СКАЗАЛА, ЧТО ЭТО ТРАДИЦИЯ».
Самад взорвался.
– Чья традиция? – заорал он, а Маджид, готовый расплакаться, опять принялся что-то яростно писать. – Ты мусульманин, а не друид! Я уже говорил, Маджид, при каком условии я дам тебе свое разрешение. Мы с тобой совершим хадж. Если мне суждено перед смертью прикоснуться к черному камню, то пусть со мной рядом будет мой старший сын.
Нацарапав половину ответа, Маджид сломал карандаш и дописывал тупым. «ТАК НЕЧЕСТНО! Я НЕ МОГУ СОВЕРШИТЬ ХАДЖ. МНЕ НУЖНО ХОДИТЬ В ШКОЛУ. У МЕНЯ НЕТ ВРЕМЕНИ ИДТИ В МЕККУ. ТАК НЕЧЕСТНО!»
– Добро пожаловать в двадцатый век. Какая честность? Откуда?
Вырвав из блокнота новый листок, Маджид показал его отцу. «ТЫ ПОДГОВОРИЛ ЕЕ ОТЦА НЕ ПУСКАТЬ ЕЕ ТОЖЕ».
Этого Самад не мог отрицать. В прошлый вторник он обратился к Арчи с просьбой проявить солидарность и не пускать Айри на школьные мероприятия во время праздничной недели. Опасаясь Клариного гнева, Арчи мялся и мямлил, но Самад его ободрил: «Бери пример с меня, Арчибальд. Кто носит штаны в моем доме?» Арчи подумал, что Алсана часто носит очаровательные шелковые шаровары, зауженные на щиколотке, а Самад периодически облачается в лунги, кусок серой хлопчатобумажной ткани с вышивкой, который обматывается вокруг пояса и сильно смахивает на юбку. Но ничего не сказал.
«ЕСЛИ ТЫ НЕ РАЗРЕШИШЬ НАМ ПОЙТИ, МЫ БУДЕМ МОЛЧАТЬ. И БОЛЬШЕ НИКОГДА, НИКОГДА, НИКОГДА, НИКОГДА НЕ СТАНЕМ РАЗГОВАРИТЬ. КОГДА МЫ УМРЕМ, ВСЕ СКАЖУТ, ЧТО ЭТО ТЫ. ТЫ ТЫ ТЫ.
«Великолепно, – подумал Самад, – новая кровь на моей единственной хорошей руке».
В дирижировании Самад ничего не смыслил, но знал, что ему в нем нравится. Посмотреть на Поппи, так это совсем не трудно: отсчитывает себе три четверти, палец ходит как метроном, – но ааах, какое наслаждение на нее глядеть! Она стояла к нему спиной; обнаженные ступни на счет три показывались из растоптанных туфель; когда же ее оркестр неуклюже пытался выдать очередное крещендо, ее корпус подавался вперед, а попа – совсем немного – назад, туже натягивая джинсовую ткань. Боже, какое это было наслаждение! Какое зрелище! Самаду едва хватало сил не броситься к ней и не вынести ее из класса; он настолько не мог оторвать от нее глаз, что даже испугался. Но он пытался себя образумить: оркестр без нее никуда – видит бог, без нее им никогда не одолеть этот адаптированный отрывок из «Лебединого озера» (который скорее навевал образ утят, увязших в разлитой нефти). И все-таки это чудовищная халатность: такая красотища – и в распоряжении юнцов, которые совершенно не знают, как с ней обращаться; это все равно что наблюдать в автобусе, как несмышленое дитя наивно хватает за грудь сидящую рядом пассажирку. Но едва эта мысль пришла Самаду в голову, как он немедленно себя оборвал: Самад Миа… какая низость для мужчины завидовать ребенку, припавшему к женской груди, завидовать юности, будущему… И когда Поппи Берт-Джонс снова привстала на цыпочки, а утята наконец умерли по причине загрязнения окружающей среды, он, в который раз за сегодняшний день, спросил себя: во имя Аллаха, что я здесь делаю? И неотвратимый, как рвота, возник ответ: иначе я не могу.
Тук, тук, тук. Самад был рад, что стук палочки по пюпитру прервал эти мысли – мысли, смахивающие на бред.
– Так, дети. Стоп. Тише, тише. Вынули изо рта мундштуки, смычки опустили. Опустили, Анита. Да, вниз, правильно. Спасибо. Итак, вы, вероятно, заметили, что у нас сегодня гость. – Поппи повернулась к Самаду, и он напрягся, не зная, куда, на какой сантиметр ее тела смотреть, чтобы не перевозбудиться. – Это мистер Икбал, папа Маджида и Миллата.
Самад встал, словно бы его призвали к ответу, задрапировал своевольную ширинку складками пальто с широкими лацканами и, скованно помахав рукой, сел на место.