– Значит, здесь, – сказал Самад, указывая на стол под грудой бумаг, – вы и работаете?
Поппи покраснела.
– Тесновато, да? Бюджет музыкального образования каждый год урезали, и наконец оказалось, что урезать уже нечего. Дошли до того, что втискивают стол в буфет и именуют это кабинетом. А если бы не поддержка Большого лондонского совета, то и стола бы не было.
– Действительно, кабинет очень маленький. – Говоря это, Самад лихорадочно оглядывал комнату, ища, где бы он мог встать от Поппи дальше, чем на расстоянии вытянутой руки. – Можно даже сказать, развивающий клаустрофобию.
– Знаю, здесь ужасно, но вы все-таки присядьте.
Самад вертел головой, но ни единого стула в комнате не было.
– Господи, простите! Вот он. – Она смахнула на пол бумаги, книги и всякую дребедень, откопав не внушающий доверия стул. – Я сама его сделала, но он вполне крепкий.
– Вы умеете плотничать? – осведомился Самад, радуясь новому оправданию тяжкого греха. – Выходит, вы не только музыкант, но и мастер плотницкого дела?
– Нет-нет, что вы, просто взяла несколько вечерних уроков. Я сделала стул и скамеечку для ног, но скамеечка развалилась. Мне далеко до… не знаю ни одного великого плотника.
– А Иисус?
– Но не стану же я говорить: «я не Иисус Христос». То есть я, конечно, не он, но совсем в другом смысле.
Самад присел на шаткий стул, а Поппи Берт-Джонс устроилась за столом.
– Вы хотите сказать, что не считаете себя хорошим человеком?
Самад заметил, что Поппи смутила внезапная торжественность его вопроса; она поправила челку, поиграла черепаховой пуговкой на блузке и, неуверенно рассмеявшись, ответила:
– Хотелось бы думать, что не совсем уж я плохая.
– А этого достаточно?
– Ну…
– Простите меня… – очнулся Самад. – Я пошутил, мисс Берт-Джонс.
– Скажем так, я не Чиппендэйл, ну и ладно.
– Да, – согласился Самад, а про себя подумал, что ножки у нее будут получше, чем у кресла королевы Анны, – и ладно.
– Итак, на чем мы остановились?
Наклонившись к столу, Самад взглянул ей в лицо.
– А к чему мы шли, мисс Берт-Джонс?
(Он пустил в ход свои глаза; помнится, люди в Дели говорили: у этого нового мальчика, Самада Миа, глаза такие, что за них и умереть не жалко.)
– Я искала… что я искала?.. я искала свои записи… да где они?
Она принялась рыться в завалах на столе, и Самад, слегка откинувшись, со всем возможным для него в тот момент удовлетворением отметил, что, если глаза ему не врут, пальцы ее дрожат. Неужто настал подходящий момент? Ему было пятьдесят семь, в последний раз подходящий момент случился с ним лет десять назад, и поэтому он сильно сомневался, сумеет ли его распознать. Ты старик, говорил он себе, промокая лицо платком, и дурень к тому же. Уходи прямо сейчас, не то захлебнешься в собственных преступных выделениях (он потел, как свинья), уходи, пока не поздно. Ведь это невозможно! Не может быть, чтобы этот последний месяц – когда он наяривал своего дружка, молился и просил пощады, заключал сделки и непрестанно думал о ней – она тоже о нем думала.
– Кстати, пока я ищу… я вспомнила, что хотела кое о чем вас спросить.
Да! – почти человеческим голосом почти вскрикнуло правое яичко Самада. На любой вопрос ответ будет один: да, да, да. Да, мы займемся любовью прямо на этом столе, да, нас пожрет пламя, да, мисс Берт-Джонс, да, этот ответ неизбежен, неотвратим – ДА. Но в реальном мире, на высоте ста двадцати сантиметров над мошонкой, разговор требовал иного ответа, а именно: «Среда».
Поппи рассмеялась.
– Да нет же, я спрашиваю не о том, какой сегодня день недели, не такая уж я растяпа. Меня интересует, какой сегодня день для мусульман. Маджид был в необычном наряде, а когда я его спросила, почему, молчал. Я ужасно переживаю, не обидела ли я его.
Самад нахмурился. Подло поминать о детях, когда человек просчитывает точную форму и твердость твоего соска, столь настойчиво пробивающегося сквозь лифчик и блузку.
– Маджид? Пожалуйста, за Маджида не беспокойтесь. Вы ничем его не обидели.
– Значит, я не ошиблась, – обрадовалась Поппи. – Это такой молчаливый пост.
– Э… да, – промямлил Самад, не желавший выносить на люди семейные разногласия, – это символизирует строки Корана о том, что в Судный день мы лишимся чувств. Онемеем. Поэтому старший сын в семье одевается в черное и, ммм, отказывается от общения на… некоторое время, чтобы… очиститься.