– Кто это?
Самад прибавил шагу.
– Безумная Мэри. И нечего тут смеяться – она опасна!
– Глупости. Да, у нее нет дома, и с психикой… нелады, но это не значит, что она на нас набросится. Бедняжка, подумать страшно, что ей, должно быть, пришлось перенести.
Вздохнув, Самад сказал:
– Во-первых, дом у нее есть. Она утащила из Вест-Хэмпстеда все мусорные баки и построила из них грандиозное сооружение на улице Форчьюн-Грин. А во-вторых, «бедняжкой» ее не назовешь. Все ее боятся, даже в районном совете, и с тех пор, как она прокляла Рамчандру, а заведение спустя месяц возьми и разорись, ее бесплатно кормят в любой лавке Северного Лондона.
Увидев, что Безумная Мэри на той стороне улицы переключила скорость, дородный Самад тоже припустил быстрее и теперь обливался потом.
Отдуваясь, он прошептал:
– К тому же она не любит белых.
Поппи вытаращила глаза.
– Правда? – Словно подобное отношение было ей в диковинку, она повернула голову и посмотрела на Безумную Мэри. Это была роковая ошибка. В тот же миг Безумная Мэри оказалась рядом.
Большой сгусток слюны пришелся Самаду прямо между глаз, в переносицу. Он утерся и, схватив Поппи за руку, попытался улизнуть от сумасшедшей через двор церкви Святого Андрея, но та преградила им путь палкой-вуду и начертила на земле линию, которую нельзя было пересекать.
Скорчив такую гримасу, что левая половина ее лица казалась парализованной, Мэри медленно произнесла:
– Тебе… чего-то… надо?
Поппи выпалила:
– Нет!
Стукнув ее по ноге палкой, Безумная Мэри повернулась к Самаду:
– А ты, сэр! Тебе… чего-то… надо?
Самад покачал головой.
И вдруг она завопила:
– ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК! КУДА НИ СТУПИШЬ, ПУТИ НЕ НАЙДЕШЬ!
– Пожалуйста, – пролепетала не на шутку испуганная Поппи. – Не причиняйте нам зла.
– ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК! (Мэри часто давала предсказания в виде рифмованных двустиший.) ИЗ-ЗА ЖЕНЩИНЫ ТЫ В ОГОНЬ ПОПАДЕШЬ!
– Это наше дело… – начал было Самад, но его угомонил второй залп слюны, на этот раз угодивший в щеку.
– Холмы и овраги – вот вся твоя жизнь, холмы и овраги – нечистого берегись. – Она произносила эти слова нараспев, театральным шепотом, раскачиваясь из стороны в сторону и не спуская своей палки с шеи Поппи Берт-Джонс.
– Нам тело дано, чтоб нас погубить. А ум – чтобы жалить, покоя лишить. Что делать?
Она вздернула палкой голову Поппи и спросила снова:
– ЧТО ДЕЛАТЬ?
Поппи заплакала:
– Не надо! Чего ты от меня хочешь?
Безумица пожевала губами и обратилась к Самаду:
– ЧТО ДЕЛАТЬ?
– Не знаю.
Мэри огрела его по лодыжкам.
– ЧТО ДЕЛАТЬ, ЧЕРНЫЙ ТЫ ЧЕЛОВЕК!
Безумная Мэри была красивой, эффектной женщиной: высокий, чистый лоб, крупный нос, гладкая, черная как ночь кожа и длинная шея, которой позавидовала бы любая королева. Но Самад не отрываясь смотрел ей прямо в глаза, тревожные, брызжущие гневом, доводящие до обморока, ибо видел, что она обращается к нему одному. Поппи тут была ни при чем. Безумная Мэри признала в нем своего. Она увидела в нем такого же неприкаянного странника. Разглядела безумца (то есть пророка); Самад чувствовал: она знает, что он гневен сердцем, грешен рукоблудием, бесконечно далек от своих сыновей, что он скован границами, чужой среди чужих… – и что он способен постичь истину. Иначе с чего бы она из всех людей на улице выбрала его? Своего в нем признала. Оба они, Самад и Безумная Мэри, прибыли из одного места – издалека.
– Сатьяграха, – сказал Самад, удивляясь собственному спокойствию.
Безумная Мэри, которая не привыкла получать ответы на свои вопросы, остолбенело взглянула на него.
– ЧТО ДЕЛАТЬ?
– Сатьяграха. На санскрите это означает «истина и твердость». Это слова гандистов. Видишь ли, «пассивное сопротивление» или «гражданское неповиновение» были не во вкусе Махатмы.
Внезапно Безумная Мэри стала корчиться и изрыгать приглушенные проклятия – так она слушала, так ее мозг пытался воспринять слова извне, понял Самад.
– Эти понятия мало что для него значили. Он хотел доказать: в том, что мы считаем слабостью, тоже есть сила. Он знал, что иногда бездействие знаменует победу. Ганди был индусом. Я мусульманин. Моя спутница – …
– Католичка, – неуверенным голосом сказала Поппи. – Бывшая.
– А ты?
– Сука, развратница, расклаат, – сказала Безумная Мэри и сплюнула на землю – Самад расценил это как знак смягчения враждебности.