– Спасибо, Микки. Да, мне омлет с…
– …грибами. Знаю я.
Арчи двинулся по покрытому линолеумом проходу.
– Привет, Дензель, здравствуй, Кларенс.
Дензелем и Кларенсом звали двух положительно грубых сквернословов-ямайцев лет восьмидесяти. Дензель был немыслимо толст, Кларенс чудовищно худ, их жены и дети умерли, и остаток дней они проводили, сидя в одинаковых фетровых шляпах за угловым столиком и играя в домино.
– Че там этот хмырь сказал?
– Поздоровался.
– Он че, не видит, что ли, что мы играем?
– Не, не видит! У него дырка вместо лица. Где уж ему всякие мелочи замечать?
Арчи действительно пропустил их слова мимо ушей и пробрался в будку на свое место напротив Самада.
– Не понимаю, – сказал Арчибальд, продолжая прерванный телефонный разговор. – Ты их в своем воображении видишь или по-настоящему?
– Это же просто. В первый раз, в самый первый, я их на самом деле увидел. Но с тех пор, Арчи, все эти несколько недель, я, когда с ней встречаюсь, снова их вижу – просто галлюцинации какие-то! Даже когда мы… Вижу. Смотрят на меня и улыбаются.
– Может, ты просто на работе перетрудился?
– Слушай, что я тебе говорю, Арчи: я вижу их. Это знак.
– Сэм, давай будем говорить только о том, что было на самом деле. Когда ты их действительно увидел, что ты сделал?
– Что мне оставалось? Сказал: «Привет, мальчики. Поздоровайтесь с мисс Берт-Джонс».
– А они?
– Поздоровались.
– А ты?
– Арчибальд, неужели ты думаешь, что я не смогу сам все рассказать, без этих тупых вопросов?
– ЯИЧНИЦА С КАРТОШКОЙ, БОБАМИ, ПОМИДОРАМИ И ГРИБАМИ!
– Сэм, твое.
– Чудовищное оскорбление. Я никогда не заказываю томаты. Не желаю есть жалкие лупленые помидорины, сначала обваренные, а потом зажаренные до смерти.
– И не мое. Я просил омлет.
– И не мое тоже. Итак, мне позволено будет продолжить?
– Да-да, я слушаю.
– Я посмотрел на своих сыновей, Арчи… своих красивых мальчиков… и мое сердце раскололось, нет, хуже – разбилось вдребезги. Разлетелось на множество мелких осколков, и каждый нанес мне смертельную рану. Меня преследует мысль: как я могу чему-то научить сыновей, указать им правильный путь, когда сам потерял ориентиры?
– Мне кажется, – запинаясь, начал Арчи, – что дело в женщине. Если ты не знаешь, что с ней делать, то… давай подбросим монетку: орел – остаешься, решка – бросаешь ее; по крайней мере, тогда…
Самад хрястнул по столу здоровым кулаком.
– К черту монетку! Слишком поздно. Ясно тебе? Что сделано, то сделано. Я уже одной ногой в аду, теперь для меня это очевидно. Поэтому я должен приложить все усилия, чтобы спасти своих сыновей. Мне предстоит выбор, моральный выбор. – Самад понизил голос, и прежде чем он продолжил, Арчи понял, куда он клонит. – Тебе тоже довелось сделать трудный выбор, Арчи, – много лет тому назад. И пусть ты это удачно скрываешь, я знаю, ты не забыл, каково тебе пришлось. Доказательство тому – осколок пули, сидящий в твоей ноге. Ты с ним дрался. И победил. Я помню об этом. Я всегда восхищался твоим поступком, Арчибальд.
Арчи уставился в пол.
– Давай не будем…
– Поверь, мне не доставляет никакого удовольствия вытаскивать на свет божий столь малоприятное тебе воспоминание. Просто я хочу, чтобы ты почувствовал себя на моем месте. Как прежде, меня мучит вопрос: в каком мире должны расти мои сыновья? Тогда ночью ты попытался с ним разделаться. Настал мой черед.
Арчи, понимавший в речах Самада не больше, чем сорок лет назад, повертел в руках зубочистку.
– А почему ты просто не перестанешь, э-э, встречаться с ней?
– Я пытаюсь… пытаюсь.
– Тебе с ней хорошо?
– Строго говоря, мы не… то есть я хочу сказать, да, нам чудесно, но никакого разврата – мы просто целуемся, обнимаемся.
– Разве вы не…
– В прямом смысле – нет.
– Но все-таки…
– Арчибальд, тебя мои сыновья волнуют или моя сперма?
– Сыновья, – сказал Арчи. – Конечно, сыновья!
– Видишь ли, Арчи, в них есть мятежный дух. Пока он еще в зародыше, но скоро разовьется. Говорю тебе, я не понимаю, что происходит с нашими детьми в этой стране. Куда ни глянь, повсюду одно и то же. Неделю назад застукали сына Зинат, он курил марихуану. Словно ямаец какой!
Брови Арчи поползли вверх.
– О, я не хотел никого обидеть, Арчибальд.
– Проехали, приятель. Но не суди, не попробовав. Я вот женился на ямайской девчонке, и артрит как рукой сняло. Но это так, к слову пришлось. Продолжай.
– Хорошо. Взять хотя бы сестер Алсаны: их дети – просто чума. В мечеть не ходят, не молятся, чудно говорят, чудно одеваются, едят всякую дрянь, путаются Аллах знает с кем. Никакого уважения к традициям. Это принято называть ассимиляцией, а по-моему, это разложение. Разложение, и больше ничего!