Если религия – опиум для народа, то традиция – анальгетик еще более опасный, именно потому, что часто кажется безобидной. Религия – это тугой жгут, пульсирующая вена и игла, а традиция – затея куда более домашняя: маковая пыль, добавленная в чай; сладкий кокосовый напиток, приправленный кокаином; те самые вкусности, что, вероятно, стряпала ваша бабушка. Как и для тайцев, для Самада традиция означала культуру, а культура – это корни, правильные, незыблемые принципы. Это не значит, что нужно их придерживаться, жить по ним и в соответствии с ними меняться, однако корни есть корни, и корни – это хорошо. И бессмысленно было говорить Самаду, что и у сорняков бывают клубни, что причина, по которой зубы начинают шататься, кроется в деснах, в чьих недрах зарождаются гниение и распад. Корни – это спасительные веревки, которые бросают тонущим, чтобы спасти их души. И чем дальше Самад заплывал в море и погружался в пучину, увлекаемый сиреной по имени Поппи Берт-Джонс, тем больше он укреплялся в мысли, что должен укоренить своих мальчиков на берегу, чтобы ни буря, ни шторм не смогли их поколебать. Легко сказать. Сидя однажды в захолустной квартирке Поппи и проверяя свои домашние счета, Самад пришел к выводу, что сыновей у него больше, чем денег. Чтобы отправить обоих обратно, нужно в два раза больше средств на подарки родителям, обучение, одежду. Ему и на билеты-то для них денег не хватит. Поппи спрашивала: «А твоя жена? Она ведь, кажется, из богатой семьи?» Но Самад еще не открылся Алсане. Он пока только прощупал почву, спросил у Клары, когда та копалась в саду, – якобы невзначай, якобы к слову пришлось. Если бы кто-нибудь увез Айри – для ее же блага, – как бы она к этому отнеслась? Распрямившись над цветочной грядкой, Клара молча и с интересом посмотрела на Самада, а затем залилась громким смехом. «Пусть бы только посмел, – сказала она наконец и щелкнула увесистыми садовыми ножницами в опасной близости от его ширинки. – Я ему чик-чик». Чик-чик, повторил про себя Самад, и ему сделалось ясно, как нужно действовать.
– Одного?
Снова в бильярдной О’Коннелла. 18:25. Яичницу с грибами, картошкой и бобами. Омлет с грибами и зеленым горошком (сезонное предложение).
– Только одного?
– Арчибальд, прошу тебя, тише.
– Но скажи – только одного из них?
– Я уже сказал. Чик-чик. – Тут яичный «глаз» был разрезан на две равные половины. – Другого выхода нет.
– Но…
Изо всех сил напрягая мозг, Арчи снова пустился в размышления. Вот так всегда. И почему только люди не хотят принять все как есть и просто жить себе вместе в мире, гармонии и так далее. Но вслух он ничего не сказал. Протянул только:
– Но…
И еще раз:
– Но…
А затем наконец спросил:
– Но которого?
Ответ на этот вопрос стоил (включая билет на самолет, подарки для родни, начальный взнос за обучение) три тысячи двести сорок пять фунтов стерлингов. Деньги были уже отложены – да, он совершил страшнейшую для иммигранта вещь: перезаложил дом, поставил под угрозу свой кусок земли, – так что оставалось выбрать сына. Всю первую неделю он склонялся в пользу Маджида – Маджид, ну конечно. Он умный, он быстрее освоится, быстрее выучит язык. Арчи тоже выступал за то, чтобы оставили именно Миллата: мальчишка был лучшим нападающим юниорской команды Уиллзденского атлетического футбольного клуба за последние несколько десятков лет. Так что Самад принялся потихоньку паковать одежду Маджида, выправлять отдельный паспорт (вылет 4 ноября в сопровождении тетки Зинат) и забрасывать в школе удочки насчет долгих каникул, самостоятельного освоения материала и тому подобного.
Но через неделю сердце его дрогнуло, и вместо Маджида, своего любимчика, Самад решил услать Миллата: вот кому нужны моральные директивы, а Маджид – тот пусть растет у отца на глазах. И складывалась другая одежда, оформлялся другой паспорт, о другом сыне заводился разговор в школьных стенах.
На следующей неделе до среды был Маджид, а потом снова Миллат, потому что Хорст Ибельгауфтс, старый друг Арчи по переписке, прислал следующее письмо, которое Арчи, будучи в курсе странных пророческих особенностей корреспонденции Хорста, не замедлил подсунуть Самаду:
15 сентября 1984
Дражайший Арчибальд!