– Кошмар!
– Да, с ума сойти!
– Ты уже сошла.
– Что ты имеешь в виду? Я в порядке!
– Ага, рассказывай. Ты глаз с меня не сводишь. Что ты там писала? Вот зануда. Вечно что-то пишет.
– Ничего особенного. Обычная дневниковая чушь.
– Ты спишь и видишь, как бы со мной перепихнуться.
– Я тебя не слышу! Громче!
– ПЕРЕПИХНУТЬСЯ! СО МНОЙ! ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, Я ЗНАЮ.
– Ничего подобного! У тебя мания величия.
– Ты мечтаешь о моем члене.
– Вот дурак!
– Ничего не выйдет. Ты для меня великовата. Я таких больших не люблю. Не буду с тобой спать.
– И я с тобой не буду, мистер Самовлюбленный!
– К тому же представь, как бы выглядели наши дети.
– Да, красавчики вышли бы те еще.
– Они получились бы коричнево-черные. Или черно-коричневые. Афро, с плоскими носами, с веснушками и зубами как у кролика. Вылитые фрики!
– Кто бы говорил. Видала я портрет твоего деда…
– ПРА-ПРА-ДЕДА.
– Огромный шнобель, кошмарные брови…
– Это плод воображения художника, голова ты.
– Наши дети были бы чокнутыми, в вашей семейке и этот пра-пра, и вообще все чокнутые. Это у вас в генах.
– Ага, ага. И все равно я с тобой не стану.
– К твоему сведению, ты мне безразличен. У тебя теперь кривой нос. И с тобой одни проблемы. Кому такой нужен?
– Эй, поосторожней. – Миллат подался вперед и, столкнувшись с торчащими зубами и на миг просунув меж ними язык, выпрямился. – Не то эти проблемы заработаешь.
14 января, 1989
Миллат расставил ноги на манер Элвиса Пресли и швырнул на прилавок кошелек.
– Один до Брэдфорда, ага?
Билетер приблизил усталое лицо к стеклу.
– Это вопрос или просьба, молодой человек?
– Я же сказал. Один до Брэдфорда, ага? Что за проблемы такие? По-аглицки не разумеем? Тут Кинг-Кросс, ага? Один до Брэдфорда, слышишь меня?
За спиной Миллата хихикала и мельтешила его команда (Раджик, Ранил, Дипеш и Хифан) – словно группа поддержки, она хором выкрикивала вместе с ним отдельные слова.
– Не понимаю.
– Чего непонятного? Один до Брэдфорда, ага? Уловил? До Брэдфорда. Голова, однако.
– Туда и обратно? Детский?
– Ага, чувак. Мне пятнадцать, ага? Как и все, я имею право вернуться обратно.
– Тогда с вас семьдесят пять фунтов.
Миллату и его команде это сильно не понравилось.
– Чего? Хамство! Семьдесят – ни фига себе. Кисло. Я не собираюсь отваливать семьдесят пять фунтов!
– Такова стоимость проезда. Может, когда вы в следующий раз ограбите какую-нибудь пожилую даму, – сказал билетер, разглядывая увесистые золотые побрякушки в ушах, на пальцах, шее и запястьях Миллата, – вы по дороге в ювелирный магазин успеете зайти сюда.
– Это хамство! – завопил Хифан.
– Он на тебя наехал, ага, – подтвердил Ранил.
– Надо бы проучить, – посоветовал Раджик.
С минуту Миллат не двигался. Ждал подходящего момента. И вдруг, повернувшись спиной к билетеру, задрал задницу и долго и громко пропердел.
Его команда хором грянула:
– Сомоками!
– Как вы меня обозвали? Что это значит? Маленькие ублюдки. По-английски было нельзя? Обязательно на пакистанском?
Миллат так грохнул кулаком по стеклу, что на дальнем конце задребезжала будка билетера, продающего билеты до Милтон-Кинс.
– Во-первых, я не пакистанец, тупорылая твоя башка. А во-вторых: переводчик тебе не потребуется, ага? Я сам тебе все скажу. Ты пидор гребаный, понял? Гомик, мужеложец, содомит, дерьмовщик.
Мало чем команда Миллата гордилась так, как умением выдумывать эвфемизмы для слова «гомосексуалист».
– Специалист по задницам, вазелинщик, сортирщик.
– Благодари Бога, что между нами стекло, мальчик.
– Ага-ага. Я Аллаха благодарю, ага? Надеюсь, он здорово тебя отымеет, ага. Мы едем в Брэдфорд, чтобы разобраться с такими, как ты, ага? Голова!
На двенадцатой платформе, прямо перед поездом, на котором они собирались ехать «зайцами», Миллата со товарищи остановил вокзальный охранник с вопросом:
– Что это вы замышляете?
Вопрос был закономерный. Миллатова шайка выглядела весьма подозрительно. Более того, эти сомнительные типы принадлежали особому племени и называли себя раггастани.
Среди других уличных групп: пивных фанатов, местной шпаны, индусов, рейверов, похабщиков, кислотников, нацменов, раджастанцев и пакистанцев – они явились недавно как помесь культур трех последних сообществ. Раггастани общались на дикой смеси ямайского наречия, гуджарати, бенгальского и английского языков. Их учение, их, если можно так выразиться, манифест тоже являл собой гибрид: Аллаха почитали, но не как далекое божество, а скорее как всеобщего большого брата, сурового чудака, который в случае необходимости будет на их стороне; также в основе их философии лежали кун-фу и фильмы Брюса Ли; на это накладывалось некое представление о «Власти Черных» (основанное на альбоме группы «Public Enemy» «Угроза черной планеты»); но главным образом он видели свою миссию в том, чтобы сделать из индуса ирландского фения, из пакинстанца фанки-парня, а из бенгальца – бедового ковбоя. Люди общались с Раджиком в те дни, когда он занимался шахматами и носил свитера с треугольным вырезом. Люди общались с Ранилом, когда, сидя на задней парте, он старательно записывал в тетрадь слова учителей. Люди общались с Дипешем и Хифаном, когда те выходили гулять на детскую площадку в национальной одежде. Люди даже с Миллатом общались, несмотря на его узкие джинсы и любовь к белому року. Но больше никто с ними не общался, потому что вид их сулил неприятности. Космические неприятности.