Иммигрант смеется над страхом националиста перед болезнями, перенаселением, смешанными браками — все это мелочи по сравнению с великим страхом иммигранта раствориться, исчезнуть. Даже невозмутимая Алсана иногда просыпается в холодном поту, когда ей снится, что Миллат (генетически ВВ; В — означает бенгалец) женится на девушке по имени Сара (аа; a — означает арийскую расу), у них рождается ребенок — Майкл (Ва), который, в свою очередь, женится на какой-нибудь Люси (аа) и подарит Алсане неузнаваемых правнуков (Aaaaaaa!), их бенгальские гены вымываются, фенотип побеждает генотип. Такой страх — самое необъяснимое и самое естественное чувство в мире. В ямайском языке оно отразилось даже в грамматике: у них нет личных местоимений, нет разделения на «я», «ты», «они», есть только чистое нерасчленимое «Я». Когда Гортензия Боуден (сама наполовину белая) узнала, за кого Клара вышла замуж, она пришла к ним, встала на пороге и сказала: «Слушай: я и я больше не знаемся», развернулась и ушла. Она сдержала слово. Гортензия вышла замуж за негра, чтобы спасти свои гены от исчезновения, а не для того, чтобы ее дочь народила разноцветных детишек.
Такая же четкая линия фронта была и в доме Икбалов. Когда Миллат приводил Эмили или Люси, Алсана тихо плакала на кухне, а Самад уходил в сад воевать с кориандром. На следующее утро — мучительное ожидание. Самад и Алсана кусали губы, пока не уходила Эмили или Люси, и тогда начиналась словесная война. Клара обычно не ругала Айри, потому что понимала, что не ей ее осуждать, и все же не пыталась скрыть свое огорчение и досаду. Ее сердило все: от комнаты Айри — храма голливудских зеленоглазых богов — до хохота ее белых друзей, которые время от времени совершали набеги на эту комнату. Клара видела, что ее дочь окружает океан розовой кожи, и боялась, что Айри затонет в его волнах.
Отчасти поэтому Айри не рассказала родителям о Чалфенах. Не то чтобы она хотела влиться в семейство Чалфенов… но инстинкт подсказывал ей, что лучше не говорить. Она влюбилась в них с неопределенной страстностью пятнадцатилетней девочки — это была влюбленность без объекта и цели, она полностью ее поглотила. Айри хотела стать немного похожей на них. Ей нравилась их английскость. Их чалфенизм. Их чистота. Ей не приходило в голову, что Чалфены в некоторой степени тоже иммигранты (в третьем поколении немцы и поляки — урожденные Чалфеновские) или что она им так же нужна, как они ей. Для Айри Чалфены были самыми настоящими англичанами. Когда Айри переступала порог их дома, она испытывала недозволенную радость, как еврей, жующий сосиску, или индус, двумя руками вцепившийся в «Бигмак». Она переходила границу, пробиралась в Англию. Для нее это был ужасно беззаконный поступок — как надеть чужую форму или влезть в чужую кожу.
Родителям она говорила, что по вторникам у нее баскетбол.
* * *А в доме Чалфенов разговор тек свободно. Айри казалось, что здесь никто не молится, никто не прячет свои чувства за выпиливанием лобзиком, никто не поглаживает выцветшие фотографии, вздыхая и думая, что было бы, если бы… Главным в жизни были разговоры.
— Привет, Айри! Проходи же скорее. Джошуа на кухне вместе с Джойс. Ты неплохо выглядишь. А разве Миллат не с тобой?
— Попозже подойдет. У него свидание.
— Понятно. Жаль, что на экзаменах не будет вопросов о технике поцелуев, он бы сдал на ура. Джойс! Айри пришла! Ну, как учеба? Это уже сколько? Четыре месяца? И что, помогли тебе занятия с Чалфенами?
— Да, помогли. Никогда бы не подумала, что у меня есть способности к наукам… и все же… Не знаю. Иногда у меня от всего этого голова болит.
— Это потому, что мозги просыпаются после долгой спячки и начинают работать. Я доволен. Я всегда говорил, что в самое короткое время можно превратить жалкого гуманитария в сильного технаря. Кстати, у меня есть фотографии Будущей Мыши. Потом напомни, покажу. Ты ведь хотела взглянуть? Джойс, великая черная богиня снова с нами!
— Маркус, ну что вы… Привет, Джойс. Привет, Джош. Привет, Джек. Приветик, Оскар, малыш.