Не хватало только Даркуса (Айри смутно помнила смесь запахов: нафталин и отсыревшая шерсть), зато было его пустое кресло, по-прежнему вонючее, и был его телевизор, по-прежнему включенный.
— Айри, посмотри, на кого ты похожа! Крошка, во что ты одета! Это же ужас! Замерзла, моя девочка! Дрожит как осиновый лист! Дай лоб потрогаю. Так и есть. Температура. Ты что это заразу ко мне в дом тащишь?
В присутствии Гортензии самое главное — не признаваться, что болеешь. Как в любом ямайском доме, лечение будет хуже самой болезни.
— Нет, все нормально. Я не бо…
— Неужели? — Гортензия заставила Айри потрогать рукой лоб. — Это температура. Совершенно ясно. Чувствуешь?
Айри чувствовала. Лоб был горячий, как печка.
— Иди сюда. — Гортензия схватила плед с кресла Даркуса и набросила на плечи Айри. — А теперь живо на кухню и хватит придуриваться. Это надо же додуматься: ночью, в холод, выбежать, толком не одевшись! Быстро пьешь чай и бегом в постель.
Айри закуталась в вонючий плед и поплелась за Гортензией на кухню. Обе сели.
— Дай я на тебя посмотрю… — Гортензия уперла руки в боки и прислонилась к плите. — Ты похожа на Смерть — твою новую подругу. Как ты ко мне добралась?
И снова надо было отвечать осторожно. Презрение к городскому транспорту стало для Гортензии утешением в старости. Она бросалась на одно слово, скажем «поезд», и извлекала из него мелодию («Северная ветка»), которая разрасталась до арии («Метро: подземная часть») и расцветала в главной теме («Метро: надземная часть») и, наконец, превращалась в страстную оперетту («Зло и несправедливость в Британском транспорте»).
— Э-э, на семнадцатом автобусе. На втором этаже было холодно. Может быть, я простудилась.
— Какое еще «может быть», юная леди. И вообще, чего это ты поехала на автобусе. Вечно их сначала три часа ждешь на остановке, на морозе, а потом, наконец залезаешь и на тебя со всех сторон дует, потому что какие-то идиоты пооткрывали все окна. В итоге промерзаешь до смерти.
Гортензия налила в пластиковый стаканчик какую-то прозрачную жидкость.
— Иди сюда.
— Зачем? — спросила Айри, заподозрив неладное. — Это что?
— Ничего. Иди сюда. И сними очки.
Гортензия подошла, держа ладонь горстью.
— Только не в глаза! С глазами у меня все в порядке!
— Хватит орать, не трогаю я твои глаза.
— Ну скажи мне, что это, — взмолилась Айри, пытаясь понять, что с ней собираются делать, и завопила, когда ладонь размазала ей жидкость по всему лицу от лба до подбородка.
— A-а! Жжет!
— Лавровишневая вода, — сказала Гортензия, как будто это было самое обычное средство. — Пусть жжется, жар как рукой снимет. И не думай смывать. Потерпи, пусть подействует.
Айри стиснула зубы. Ей казалось, что в лицо вонзилась тысяча иголок, потом их стало пятьсот, потом двадцать пять, а потом остался только румянец, как от пощечины.
— Итак, — радостно сказала окончательно проснувшаяся Гортензия, — ты все-таки сбежала от этой безбожной женщины. И простыла, пока до меня добиралась. Но никто тебя не винит, даже наоборот. Кому, как не мне, знать, что это за женщина! Вечно ее нет дома, она, видите ли, изучает всякие «измы» в университете, а муж и дочка сидят одни, голодные и совершенно заброшенные. Бог мой, неудивительно, что ты сбежала! — Она вздохнула и поставила на плиту медный чайник. — Не зря сказано: «И вы побежите в долину гор Моих, ибо долина гор будет простираться до Асила; и вы побежите, как бежали от землетрясения во дни Озии, царя Иудейского. И придет Господь Бог мой и все святые с ним». Это Захария. В конце концов, праведные всегда бегут от зла. Ах, Айри Амброзия… я всегда знала, что так будет. Все дети Господа в итоге к нему приходят.
— Ба, я не хотела искать Бога. Мне бы у тебя пожить и поучиться спокойно. Несколько месяцев… хотя бы до Нового года. Что-то мне нехорошо. Можно мне апельсин?
— Да, все они, в конце концов, возвращаются к Богу, — повторила Гортензия сама себе, кладя в чайник горький корень виноградной лозы. — Это не настоящий апельсин, детка. У меня тут все фрукты пластмассовые. И цветы тоже. Вряд ли Бог велел мне тратить деньги на скоропортящиеся продукты. Съешь лучше финик.