Он знал, что самый яркий пример «отмирающего, упаднического, разлагающегося, развращенного и жестокого западного капитализма и доказательство фальшивости его помешанности на правах и свободах» (листовка «Путь от Запада») — это голливудское кино. И он знал (Хифан его не раз прорабатывал на этот счет), что фильмы о гангстерах и мафии — это самый-самый яркий пример. И все же… от них было труднее всего отказаться. Он отдал бы все косяки, какие когда-либо выкурил, и всех женщин, с которыми когда-либо спал, чтобы только вернуть те фильмы, которые сожгла его мать, или хотя бы купленные в последнее время, которые конфисковал Хифан. Он порвал членскую карточку «Роки Видео» и выкинул видеомагнитофон Икбалов, чтобы избавиться от искушения, но разве он виноват, что на четвертом канале идет неделя фильмов с Де Ниро? Разве он виноват, что песня Тони Беннетта «Нишие и богатые» доносится из магазина и западает ему в душу? Его самая постыдная тайна заключалась в том, что каждый раз, когда Миллат открывал дверцу машины, багажник, дверь КЕВИНа или, как сейчас, дверь своего собственного дома, в его голове проносилось начало «Крутых парней», а в его подсознании (по крайней мере, он считал это своим подсознанием) возникала фраза:
Сколько я себя помню, я всегда хотел быть гангстером.
Он представлял эту фразу именно так, записанную тем же шрифтом, что и на рекламе фильма. И когда ловил себя на этом, то всеми силами старался избавиться от воспоминания, одолеть его. Но Миллат не умел себя контролировать, и в большинстве случаев дело кончалось тем, что он открывал дверь, сгорбившись и откинув голову а-ля Лиотта, и думал:
Сколько я себя помню, я всегда хотел быть мусульманином.
Он знал, что в некотором смысле это еще хуже, но ничего не мог поделать. Из нагрудного кармана его пиджака торчал белый платочек, а в кармане он носил кости, хотя понятия не имел, как в них играть. Ему нравились длинные верблюжьи пальто, и он мог приготовить устриц, как настоящий гангстер, хотя ни за что бы не сумел сделать карри из баранины. Он знал, что все это хараам.
Но хуже всего была его злость, непохожая на праведный гнев божьего человека, горячая, жестокая злость гангстера или малолетнего преступника, решившего показать себя, организовать банду и стать круче всех. Какая бы ни была борьба — во имя Бога, против Запада, против самонадеянной западной науки, против его брата или Маркуса Чалфена, — он сделает все, чтобы победить. Миллат затушил бычок о перила. Его бесили эти неблагочестивые мысли. Но ведь все остальное идет хорошо. У него есть самое главное: он ведет праведную жизнь, читает молитвы (пять раз в день), постится, работает на благо КЕВИНа, распространяет их учение. Разве этого мало? Может быть. Какая разница. В любом случае назад дороги нет. Он встретился с Маджидом, он с ним встретился лицом к лицу и вышел победителем. Он назвал своего брата жалким тараканом и после этого тет-а-тета решил во что бы то ни стало выполнить свою миссию. Миллат поправил зеленый галстук, прошел с видом Лиотты (угроза и обаяние) по коридору и толкнул кухонную дверь (Сколько я себя помню…). Сейчас две пары глаз уставятся на него, как объективы камер: панорамный кадр и крупный план.
— Миллат!
— Амма.
— Миллат!
— Джойс.
(«Отлично. Значит, мы все знакомы, — в голове Миллата зазвучал голос Пола Сорвино. — Тогда давайте займемся делом».)
* * *