Джойс открыла дверь, и Айри сразу же пошла к лестнице на второй этаж. Она задумала сделать Маджида вторым, отставшим на двадцать пять минут. Она схватила его, поцеловала и занялась с ним сексом: сердито, яростно, без разговоров, без любви. Она трясла его, вцеплялась ему в волосы, впивалась ногтями в его спину и, когда он кончил, с радостью заметила, что он при этом слегка вздохнул, как будто у него что-то отняли. Но она ошиблась, думая что это победа. Он вздохнул потому, что понял, где она была и почему пришла сюда, и ему стало грустно. Долгое время они, голые, лежали молча, а осенний свет в комнате угасал с каждой минутой.
— Мне кажется, — наконец сказал Маджид, когда луну стало видно лучше, чем солнце, — что ты пыталась любить мужчину так, будто он остров, а ты — потерпевший кораблекрушение и можешь считать эту землю своей. По-моему, теперь уже слишком поздно для всего этого.
И он поцеловал ее в лоб, как будто благословил, а она заплакала, как ребенок.
* * *5 ноября 1992 года, три часа ночи. В пустой комнате встречаются (наконец) братья, которые не виделись восемь лет, и обнаруживают, что гены — эти предсказатели будущего — пришли к разным выводам. Миллата потрясают их отличия. Нос, челюсть, глаза, волосы. Его брат чужой ему, о чем Миллат тут же и сообщает.
— Только потому, что ты сам этого хочешь, — возражает Маджид, бросив на брата хитрый взгляд.
Но Миллат недогадлив и не любит играть в загадки. Он задает вопрос, в котором уже содержится ответ:
— Значит, ты продолжаешь этим заниматься?
Маджид пожимает плечами.
— Не я начал, не мне и прекращать, но ты прав, брат, я намерен помогать, чем могу. Это грандиозный проект.
— Это одиозное преступление! (Брошюра «Святая неприкосновенность творения».)
Миллат вытаскивает из-за парты стул и садится на него верхом, отчего становится похожим на краба, попавшего в ловушку: руки и ноги разбросаны в разные стороны.
— Я смотрю на это иначе — как на исправление ошибок Творца.
— Творец не делает ошибок.
— Значит, так и будешь продолжать?
— Конечно.
— И я тоже.
— Ну что ж? Все уже решено. КЕВИН сделает все возможное, чтобы остановить тебя и таких, как ты. Значит, пора положить конец дискуссиям.
Но Миллат зря думает, что это кино. Это не кино, и не может быть никакого конца, так же как нет никакого начала. Братья начинают спорить. Временами спор разгорается особенно сильно. Они дискредитируют саму идею «нейтральной территории»; они заполняют класс историей, историей прошлого, настоящего и будущего (есть и такая) — они покрывают чистую территорию вонючим дерьмом прошлого, как вредные засранцы дети. Они заполняют этот класс собой. Тащат в него все старые обиды, самые ранние воспоминания, всё, из-за чего они когда-либо спорили, и всё, из-за чего еще могут поспорить.
Миллат выстраивает из стульев модель Солнечной системы, точно описанной в Коране столетиями раньше, чем западной наукой (брошюра «Коран и космос»), Маджид рисует на одной доске расположение сил Панде и реконструирует в мельчайших деталях возможные траектории полета пуль, а на другой — схему движения энзима в ряду нуклеотидов. Миллат показывает на компьютер в качестве примера телевизора, трясет тряпкой для доски, чтобы изобразить придурка Маджида, а потом единолично представляет всех слюнтяев: двоюродных бабушек и двоюродных братьев, которые пришли к позорному идолопоклонству. Маджид включает видеопроектор, чтобы подсветить тезис, записанный им на доске, и по пунктам доказывает необходимость генетических изменений в организмах. Миллат кидается к картотеке, отождествляемой с другой картотекой, которую он презирает, и забивает ее невидимыми письмами от ученого-еврея к неверующему мусульманину. Маджид составляет в ряд три стула и направляет на них настольные лампы: теперь это два брата в машине, они дрожат и жмутся друг к другу, а через несколько минут расстанутся навсегда, когда бумажный самолет взлетит к потолку.
Еще, еще и еще.
Это доказывает то, что давным-давно было сказано об иммигрантах: они изобретательны. Умеют обходиться подручными средствами. Пользуются тем, чем могут и когда могут.
* * *Нам часто кажется, что иммигранты все время в движении, свободные, способные в любую минуту изменить свой путь, готовые при первой же возможности применить свою легендарную изобретательность. Мы не раз слышали об изобретательности мистера Шмуттерса или о свободе мистера Банаджии, которые приплыли с островов Эллис или из-за Па-де-Кале и ступили на чужую землю новыми людьми, свободными от любого багажа, радостными, готовыми оставить в порту все, что есть в них особенного, и попытать счастья на новом месте, влиться в единый народ «доброй зеленой свободной страны свободомыслящих людей».