В результате долгих обсуждений — голосований, возражений, поправок и оговорок — они не придумали ничего умнее, как спросить самого Джошуа, на чьей он стороне. Джошуа ответил: на вашей, и Джоэли приняла его обратно с распростертыми объятиями, прижав его голову к своей изящной груди. Его, как трофей, показывали на каждом собрании (доверив ему роль секретаря), он стал бриллиантом в их короне: рекрут из стана врага.
С этих пор вот уже полгода Джошуа пестовал в себе презрение к отцу, часто виделся со своей любовью и разрабатывал долгосрочный план по внедрению в семейную жизнь легендарной пары (в любом случае гостеприимство Джонсов охладевало, и ему негде было жить). Старательно не замечая косых взглядов Криспина, Джошуа втирался к нему в доверие. Вел себя как лучший друг, чуть что — бросался на помощь (то фотокопию снять, то сделать плакат или брошюру), спал у них на полу, праздновал седьмую годовщину их свадьбы, а на день рождения презентовал Криспину гитарный медиатор ручной работы. И все это время злостно его ненавидел, так желая его жену, как еще никто в мире не желал жены ближнего своего, и вынашивал замыслы расправы над ним с такой жгучей завистью, перед которой бледнел даже Яго.
За всем этим Джошуа как-то позабыл о том, что ФАТУМ тоже замышляет расправу, причем над его отцом. Когда Маджид вернулся, Джошуа кипел от ярости, да и сама идея показалась ему туманной — всего-навсего эффектная байка для новичков, так что он в принципе согласился. И теперь, когда до тридцать первого оставалось три недели, Джошуа не мог по-чалфенистски связно ответить себе, к каким результатам все это приведет. Он даже толком не представлял, что вообще должно произойти — окончательное решение еще не сформировалось; и вместо того чтобы слушать, к какому фундаментальному выводу придет костяк активистов ФАТУМа, рассевшихся по-турецки вокруг большой дыры в полу и ведущих дебаты, Джошуа потерял нить спора, мысленно забираясь под футболку Джоэли, скользя по впадинкам и изгибам ее мускулистого тела к пятнистым штанам и дальше, к…
— Джош, будь другом, напомни, о чем я говорил пару минут назад, если ты записывал.
— А?
Криспин недовольно вздохнул. Джоэли свесилась со стола и поцеловала его в ухо. Гадство.
— Что там было сразу после слов Джоэли о стратегии протеста? Мы перешли к важному вопросу. Напомни нам, что несколько минут назад говорил Падди о преимуществах наказания и вызволения.
Джошуа взглянул на свой пустой планшет и прикрыл им уже опадающее вздутие штанов.
— Ммм… Кажется, я не записал.
— А между тем это чертовски важный момент, Джош. Ты не должен ничего упускать. Какой тогда смысл во всех наших разговорах!
Гадство, гадство, гадство.
— Джоши очень старается, — вступилась Джоэли, снова свесившись со стола, на сей раз чтобы взъерошить интернациональную гриву Джошуа. — Ему, должно быть, очень нелегко. Ведь это касается его лично. — Она всегда звала его Джоши. Джоши и Джоэли. Джоэли и Джоши.
Криспин нахмурился.
— Я не раз говорил: если Джошуа из личных соображений не хочет принимать участие в деле, — если он хочет устраниться, то…
— Я с вами, — встрял Джош, с трудом подавляя агрессию. — Я не собираюсь отсиживаться в стороне.
— Джоши у нас герой, — сказала Джоэли и одарила его щедрой подбадривающей улыбкой. — Помяни мое слово, он будет последним, кто струсит.
О, Джоэли!
— Ладно, продолжаем. Постарайся за нами записывать, хорошо? Итак. Падди, будь добр, повтори, что ты сказал, пусть все послушают, потому что в твоих словах содержится суть ключевого решения, которое нам предстоит принять.
Падди дернул головой и замычал, продираясь сквозь свои записи.
— Ммм, ну, в общем… вопрос, главным образом, в том… какая у нас на самом деле цель. Если мы хотим наказать преступников и преподать урок обществу… тогда подход один: атаковать напрямую… э-э-э… рассматриваемую персону. — Тут Падди с опаской покосился на Джошуа. — Но если, как это, на мой взгляд, и должно быть, нас интересует животное само по себе, тогда нужно развернуть антикампанию, а если не получится, то силой освободить мышь.