— Меня, кажется, сейчас вырвет, — сказал Миллат после паузы.
— Бейкер-стрит! — объявил Абдул-Джимми. И с помощью Шивы Миллат выбрался из вагона, чтобы пересесть на другой поезд.
Двадцать минут спустя по Бейкерлу-лейн они добрались до заледеневшей Трафальгарской площади. Вдали Биг-Бен. На площади Нельсон, Хэвлок, Напье и Георг IV. И еще Национальная галерея рядом с церковью Святого Мартина. Все памятники повернуты к часам.
— Любят в этой стране своих идолов, — заметил со странной смесью серьезности и юмора Абдул-Колин, который стоял неподвижно в толпе плюющих на эти мраморные монументы, танцующих и ползающих вокруг них людей. — Кто-нибудь объяснит мне, почему англичане ставят свои памятники спиной к культуре и лицом ко времени? — Он сделал паузу, давая дрожащим от холода братьям КЕВИНа оценить этот риторический вопрос. — Потому что они смотрят в будущее, чтобы забыть прошлое. Иногда даже становится их жалко. — Он повернулся и посмотрел на пьяную толпу. — У англичан нет веры. Они верят в творения человека, но человеческие творения тленны. Посмотрите на их империю. Все, что от нее осталось, — это улица Чарлза Второго и «Саут-Эфрика-хаус» да еще дебильные мраморные люди и мраморные кони. И солнце у них восходит и садится за двенадцать часов. Вот и все, что осталось.
— Мне холодно, — заныл Абдул-Джимми, хлопая руками в перчатках (он был не в восторге от дядиного ораторства). — Идемте, — позвал он, когда в него врезался большой англичанин с пивным брюхом, мокрый после купания в фонтане. — Уйдем поскорее из этого сумасшедшего дома. Нам на Чэндос-стрит.
— Брат, — обратился Абдул-Колин к Миллату, стоявшему в стороне от остальных. — Ты готов?
— Я вас догоню, — слабо отмахнулся он. — Не волнуйтесь, я приду.
Он хотел посмотреть две вещи. Во-первых, одну скамейку вон там под стеной. Он пошел к ней — длинный неровный путь, попытки не выписывать кругаля (он так обкурился, что ему казалось, будто к каждой ноге привешено по гире). Но он все же добрался. И сел. И вот:
Буквы в пять дюймов высотой от одной ножки скамейки до другой. ИКБАЛ. Четкие, грязного ржавого цвета, но все еще видны. У них была длинная история.
Его отец сидел на этой скамейке через несколько месяцев после того, как приехал в Англию, и сосал кровоточащий палец. Неловкий старик официант случайно срезал ему кончик пальца. Тогда, в ресторане, Самад почти ничего не почувствовал, потому что это была его мертвая рука. Так что он просто обмотал палец платком, чтобы остановить кровотечение, и продолжал работать. Но ткань пропиталась кровью, ее вид отпугивал клиентов, и наконец Ардашир отпустил его домой. Самад вышел из ресторана, прошел через район театров и вышел по Сент-Мартин-лейн на площадь. Здесь он опустил палец в фонтан и стал смотреть, как его красная кровь вытекает в прозрачную воду. Но этим он привлекал внимание прохожих. Поэтому он сел на скамейку и пережал палец, чтобы остановить кровотечение. Но кровь все текла. В итоге он сдался: ему надоело держать руку над головой, и он ее опустил. Палец свисал, как кошерное мясо. Самад надеялся, что кровь потечет сильнее. А потом, когда он сидел свесив голову, а его кровь стекала на асфальт, его охватило первобытное желание. Очень медленно он написал своей кровью от ножки до ножки: ИКБАЛ. Затем, стараясь увековечить свое имя, он прошелся по надписи ножом, чтобы кровь получше въелась.
— Как только я закончил надпись, мне стало стыдно, — объяснял он позже своим сыновьям. — И я пытался бежать от своего стыда. Я знал, что тоскую в этой стране… но это было совсем другое. Потом я цеплялся за заграждение на Пиккадилли-Серкус, падал на колени и молился, молился и плакал, мешая уличным музыкантам. Потому что я знал, что хотел сказать этим поступком. Я хотел оставить свой след в этом мире. Это значило, что я загадывал будущее. Как те англичане, которые называли улицы Кераля именами своих жен. Как те американцы, которые поставили свой флаг на Луне. Аллах предупреждал меня. Он говорил: «Икбал, ты становишься таким же, как они». Вот что все это значило.
«Нет, — подумал Миллат, когда впервые услышал эту историю, — это значило совсем другое. Это значило, что ты ничтожество». И глядя сейчас на эту надпись, Миллат чувствовал только презрение. Всю жизнь ему хотелось, чтобы у него был Крестный отец, а вместо этого — Самад. Ущербный, жалкий, глупый однорукий официант, который за восемнадцать лет в чужой стране не сумел оставить никакого следа, кроме вот этого. «Это значит, что ты ничтожество», — повторил Миллат, пробираясь между первыми лужицами рвоты (девушки пьют уже с трех часов дня) и идя к Хэвлоку, чтобы посмотреть в его мраморные глаза. «Это значит, что ты ничтожество, а он — нет». Вот и все. Вот поэтому, когда Мангал Панде раскачивался на дереве, его палач — Хэвлок — сидел развалясь в шезлонге в Дели. Панде был ничтожеством, а Хэвлок — нет. И ни к чему рыться в библиотеках, спорить и воссоздавать возможный ход событий. «Как ты не понимаешь, абба? — шептал Миллат. — Так оно и есть. Мы и они — это наша долгая история. Так было раньше, но так больше не будет».