— Требуют меня? Но я хотел сегодня поработать на кухне. И потом, я им что, личный дворецкий? Не много ли чести? Это неправильно, кузен.
На Самада накатил панический ужас. Все его мысли были настолько поглощены тем, удастся ли в назначенный час ночи разбудить и вывести из дома только одного близнеца, что рискованно было браться за тарелки с горячими блюдами, чаши с обжигающим дхалом,[53] шампуры с жирными цыплятами едва из глиняной печи, — словом, подвергаться тем опасностям, которые поджидают однорукого официанта. Из головы не шли сыновья. Он двигался, будто в полусне. Давно обгрыз все ногти и уже подбирался к полупрозрачным лункам, кровоточащим полукружиям.
Он говорил, слыша свой голос как бы со стороны:
— Ардашир, у меня уйма дел на кухне. Почему я должен…
— Потому что метрдотель — лучший из официантов, — последовал ответ, — а те дамы, разумеется, отблагодарили меня — точнее, нас — за оказанную честь. Пожалуйста, кузен, без пререканий. Двенадцатый столик, Самад Миа.
Перекинув через рабочую руку белоснежное полотенце и безголосо мямля слова театрального хита, взмокший Самад толкнул дверь в зал.
…Есть ли на свете что-то, чего мужчины не сделают из-за женщин?..
До столика номер двенадцать идти и идти. Пусть он стоит недалеко, всего в двадцати метрах, но сквозь густые запахи, громкоголосицу, оклики пробраться непросто; англичане кричат, англичане требуют; вот столик номер два, где наполнилась пепельница, и надо подойти, накрыть ее новой, обе бесшумно приподнять и с безупречной ловкостью вернуть на стол только верхнюю; столик четыре, которому принесли незаказанное неведомое блюдо; столик пять, желавший, невзирая на неудобства, объединиться со столиком шесть; седьмой столик требовал рис с глазуньей, и плевать, что это не китайское блюдо; столик восемь ходил ходуном и горланил: вина! пива! Приходилось продираться, как в джунглях, отвлекаясь на бесконечные нужды, просьбы, требования; Самад смотрел в эти розовые лица, и ему грезились джентльмены в тропических шлемах и с оружием на коленях, задравшие ноги на стол; дамы, прихлебывающие чай на верандах под дарующими прохладу опахалами из страусиных перьев в руках смуглых мальчиков.
…Найдут самый яркий цветок, самый крупный жемчуг…
Слава Аллаху, его умиротворяла (да, мадам, одну минуту, мадам) и наполняла радостью мысль, что буквально через четыре часа Маджид, хотя бы Маджид, будет сидеть в самолете, уносящем его на восток — прочь от этого места, от требований и непрестанного вожделения, прочь от этих нетерпеливых людей, не знающих жалости, желающих все получить немедленно, сию секунду (Мы уже двадцать минут ждем свои овощи) и считающих, что их возлюбленные, дети, друзья и даже боги должны являться задарма, по первому зову, как креветки тандури для столика десять…
…Скупят с аукциона все шедевры д’Орсе и Прадо… Но если нет любви, я ничему не рада.Подальше от этих людей, променявших веру на секс, а секс на власть, променявших страх божий на самомнение, знание на иронию, благочестиво покрытую убором голову на грубые ярко-рыжие патлы…
За двенадцатым столиком сидела Поппи. Поппи Берт-Джонс. Одного этого имени было сейчас довольно (Самад был ни жив ни мертв; вот-вот он отделит собственных сыновей одного от другого, словно тот, самый первый энергичный хирург, орудовавший грубым склизким ножом над сросшейся кожей сиамских близнецов), одного только имени, чтобы вызвать взрыв в его голове. Оно торпедировало его утлую лодчонку, смыло за борт мысли. Но тут было не просто имя, эхо слогов, бездумно произнесенных дураком или поставленных в конце давнишнего письма, тут была сама Поппи Берт-Джонс во плоти и веснушках. Холодно и решительно восседающая подле сестры, которая, как оно обычно бывает, показалась ему уродливой, искаженной копией его возлюбленной.
— Ну, скажи что-нибудь, — резко начала Поппи, поигрывая пачкой «Мальборо». — Придумай что-нибудь разэдакое. Байку про кокосы или там про верблюдов. Молчишь?
Самад молчал. Просто внутри остановилась пластинка. Он склонил голову под правильным почтительным углом и приставил кончик карандаша к блокнотному листу, готовясь записать заказ. Все было как во сне.
— Что ж, хорошо, — язвительно говорила Поппи, смеривая его взглядом и закуривая. — Дело твое. Хорошо. Для начала мы возьмем ягненка самосас в йогурте как бишь его там.
— А в качестве основного блюда, — продолжила ее сестра, еще более приземистая простушка с еще более рыжими волосами и вздернутым носом, — две порции молочного ягненка с рисом и жареным картофелем, будьте добры, официант.
* * *