Но главное — они ставили перед собой задачу: что делать с Миллатом? Он должен бросить курить траву. Мы должны сделать так, чтобы он больше не выходил из класса посреди урока, хлопнув дверью. Их беспокоило его «отношение» к опозданиям, они мысленно обсуждали его образование со своими родителями (Скажем, у нас в школе есть мальчик-индус, который все время попадает во всякие…) и даже писали ему стихи. Девочки либо хотели его, либо хотели его исправить, а чаще всего — и то и другое. Они хотели его исправить до тех пор, пока он не объяснял им, насколько они его хотят. Все умеют хамить, Миллат Икбал.
— Но ты не такая, — говорил Миллат Икбал сохнущей по нему Айри Джонс, — ты не такая, как все. Мы знаем друг друга всю жизнь. У нас общее прошлое. Ты настоящий друг. А эти все ничего для меня не значат.
Айри нравилось так думать. Что у них общее прошлое, что она не такая, как все, в смысле, лучше других.
Я думал бы, что красота сама Черна, как ночь, и ярче света — тьма!Миссис Руди подняла палец вверх, останавливая Франсис.
— Так, о чем здесь говорится? Аннализ?
Аннализ Херш, весь урок занятая вплетением в волосы желтых и красных ниток, посмотрела на нее в полном замешательстве.
— Аннализ, скажи что-нибудь. Какую-нибудь мысль по этому поводу. Пусть даже маленькую и глупенькую.
Аннализ закусила губу. Потом посмотрела в книгу. Потом на миссис Руди. Потом опять в книгу.
— Черный… цвет… красиво?
— Прекрасно. Думаю, мы можем добавить эту мысль к высказанной на прошлой неделе: «Гамлет… был… сумасшедший?» Так, еще кто-нибудь. А вот это: «С тех пор как все природные цвета искусно подменяет цвет заемный…» Что это значит, а?
Джошуа Чалфен — единственный, кто добровольно высказывался на уроках английского, — поднял руку.
— Да, Джошуа?
— Косметика.
— Да-а, — простонала миссис Руди, как будто Чалфен довел ее до оргазма, — да, Джошуа, так. А поподробнее?
— У нее темный цвет лица, и она пытается это скрыть, пользуясь косметикой, то есть искусственно. В елизаветинскую эпоху красивой считалась только очень белая кожа.
— Ты бы им понравился, — ядовито вставил Миллат. Джошуа был бледным почти анемичной бледностью, круглолицый, с вьющимися волосами. — Сошел бы за местного Тома Круза.
Смех. Не потому, что смешно, а потому, что это сказал Миллат, поставив зубрилу на место, где ему быть и положено.
— Еще одно слово, мистер Икбал, и вы выйдете из класса!
— Шекспир. Старый. Кобель. Это уже три. Не утруждайтесь, я сам уйду.
Вот: коронный номер Миллата. Дверь хлопнула. Красивые девочки многозначительно переглянулись. (Он просто неуправляемый! Просто сумасшедший… ему необходима помощь, помощь близкого человека, оказанная в личном порядке.) Мальчишки захрюкали. Учительница думала: может, это начало мятежа? Айри положила правую руку на живот.
— Блестяще. Очень умно. Как я понимаю, Миллат у вас герой, — миссис Руди оглядела глупые лица пятого «F» и впервые с пугающей ясностью поняла, что Миллат действительно был героем.
— Кто-нибудь еще хочет высказаться по поводу этих сонетов? Мисс Джонс. Прекратите так скорбно смотреть на дверь! Он уже ушел. Или вы хотите к нему присоединиться?
— Нет, миссис Руди.
— Вот и хорошо. Тогда не хотите ли сказать нам что-нибудь о сонетах?
— Да.
— Что?
— Она черная?
— Кто черная?
— Темная леди.
— Нет, милочка, она темная, а не черная в современном смысле. В то время в Англии еще не было… э-э… афро-карибцев. Я думаю, ты знаешь, что это скорее современное явление. А мы говорим о самом начале семнадцатого века. Конечно, точно никто не знает, но это маловероятно. Если только она не была какой-нибудь рабыней. А он вряд ли стал бы писать сонеты сначала о лорде, а потом о рабыне, ведь так?
Айри покраснела. Ей показалось, что она увидела нечто знакомое, но теперь это ощущение постепенно исчезало, поэтому она сказала только: