Тогда Бим просунул в щель нос, до тех пор, пока морда не застряла где-то на уровне глаз, а железные выщерблены не впились сквозь шерсть в кожу. Замерев и вздохнув — тяжело-тяжело, как умеют только собаки, несчастные и смертельно уставшие — он толкнулся дальше, зажмурив глаза. Было больно, но Бим молчал — знал, что скулёж привлечёт мучителей, и его снова закроют, на этот раз навсегда, в каком-нибудь другом месте, более надёжном. Поэтому он терпел, не издавая никаких звуков, упирался дрожащими задними лапами в скользкий железный пол и миллиметр за миллиметром двигался к освобождению. Остановился лишь на секунду — когда щель застряла на уровне бровей и позволила открыть глаза с натянувшимися от усилий веками. Теплые капельки, текущие по морде, мешали разглядеть сарай, в котором ржавел фургон, но Бим хорошо знал запах крови. Последний рывок, и металлические двери сдавили шею — но все же не так больно, как голову. Сильнее всего жгло ухо — по нему аккурат пришелся зазубренный край.
Бим был не из тех, кто легко сдаётся. И он не хотел умирать, не выполнив долг. Он всё ещё помнил призыв Степановны «Ищи, Бим. Вперёд!». Не мог Бим погибнуть, так и не отыскав хозяина. Какой же тогда из него охотничий пёс?
Если бы был человеком, Бим мог бы сказать, что исхудал до ужасного состояния — кожа да кости, живот прилип к позвоночнику, рёбра видны даже сквозь длинную грязную шерсть. Но в данный момент именно истощение сыграло важную роль в спасении: спустя несколько часов изнурительной борьбы Бим вслед за Лохматкой вывалился из фургона к колёсам. Да так и остался лежать там, дрожа.
Земля здесь пахла бензином и людьми, а еще собаками — десятками разных собак, побывавших тут давно и недавно. И мало кто из них смог вернуть себе свободу. Большинство сгинули — их отдали на опыты либо попросту усыпили. Бим этого не знал. Но хорошо умел отличать запах смерти. Поэтому, как бы сильно не устал, так что почти падал с ног, как бы страшно не хотелось поспать, Бим двинулся к раскрытым настежь дверям сарая. Да не как Лохматка, улепётывающая со всех ног — и вовсе не потому, что у Бима не было сил, хотя и это тоже. Но даже если бы Бим был способен бежать, всё равно двигался бы осмотрительно и осторожно — он не хотел, чтобы его снова изловили, второй такой пытки железной тюрьмой он не выдержит. Его морда и плечи были изуродованы, правое ухо — то самое, говорившее о породе, чёрное-чёрное — разорвано в нескольких местах, и при каждом шаге Бим ощущал, как сквозь отверстия пролетает морозный ветер, причиняя жгучую боль. Но Бим не скулил. Молчал.
Сколько терпения у собаки? Бим его почти целиком истратил. Он двигался уже скорее по привычке, нежели по желанию. Сильнее всего хотелось найти теплый угол и заснуть мёртвым сном. Даже не есть, не пить, — Бим нуждался в отдыхе. Но не в этом кошмарном месте, пахнувшем смертью.
Калитка была закрыта, да и боялся Бим вот так, в открытую, шляться по двору. К моменту его освобождения наступила ночь, дежурный станции храпел в доме перед включённым телевизором, и, насколько Бим мог слышать, больше тут никого не осталось. Но всё же он двинулся вдоль стены — по отчётливому следу Лохматки. Она-то знала, куда бежать.
И точно: на обратной стороне дома, в траве, под забором обнаружился собачий лаз — ровно такой, чтобы средних размеров собаке можно было легко пробраться. Учитывая раны Бима и ребра, болевшие после недавнего избиения, это было очень кстати. Трудность состояла только в том, чтобы вновь подняться на дрожащие лапы — стоило согнуть их, и они отказывались подчиняться дальше.
Просёлочная дорога была безлюдна, полная луна в небе освещала её. За ночь Бим преодолел мало — он всё ещё мог слышать позади звуки оставленного деревенского пригорода, а впереди был лес и только. Вода из лужи прибавила сил, но совсем чуть-чуть. И стоило на рассвете заурчать вдалеке двигателю — Бим отшатнулся в кусты и забился в канаву. Он больше не доверял людям. Вообще никаким.
Подняться Бим уже не смог. Только ползти — в глубину леса, на брюхе, медленно и едва шевеля лапами. Всё же каким-то чудом ему удалось найти сухое местечко возле большого дуба. Там он и уснул, обезвоженный и обессиленный, потерявший надежду.