— Эй, ты, Рваное Ухо, на, на, — и кинула что-то через пол-улицы. Бим даже не оглянулся, хотя и понимал, что скорее всего это еда, так ему необходимая. Поджав хвост и напрягая изо всех сил ослабшие мышцы, он семенил прочь, пока не скрылся за углом ближайшего здания.
Больше никто к нему не обращался, но новое имя он запомнил — на всякий случай, чтобы знать, когда убегать.
Вот и знакомая улица, в ноздри повеяло запахом родного дома, и Бим, впервые за много дней, приободрился. К тому моменту он уж совсем сдал, шерсть на его боках висела клочками, обнажая тощий скелет, выступающий сквозь кожу. Одышка вернулась, но была какая-то другая — пугающая. Словно ещё немного, и лёгкие откажутся работать. Слабость, если вызывала раньше головокружение и чувство голода, привычные, с которыми Бим знал, как бороться — прилечь или попить воды, — то теперь казалась почти облегчением, делая тело нечувствительным к морозу. Это и хорошо, иначе Бим давно бы лёг на землю и уснул. Не заметил бы, как замёрз до смерти. А так он шел. Покачиваясь, едва переставляя тонкие костлявые лапы, приближался, с тоской глядя на родной дом и сердясь на то, что не получается быстрее. Вяло двигался, то и дело прислоняясь к стене дома для опоры. Жизнь едва теплилась в нем.
Тётки в арке не было. Бим долго и хмуро смотрел из-за угла на проход, боясь встретиться с женщиной, сдавшей его собачникам. В этот раз ему не убежать даже от неё — вот чего он боялся. Но стояла ночь, снежинки порхали с неба, с тихим шелестом падая на тротуар, застилая его свежим слоем снега, покрывая оставленные людьми следы. Бим втянул носом воздух, но его нюх плохо работал из-за усталости и окоченения. Прислушался: вокруг не было ни души.
Дверь в подъезд приближалась так медленно. Биму казалось, что весь его предыдущий путь был короче отрезка от арки до входа в дом! Но когда он добрался, то был вознаграждён свежим, чётким и сильным запахом следа Ивана Иваныча! Бим даже заскулил от радости и дёрнул хвостом в попытке вильнуть, хотя силы надо было беречь — впереди ещё сложное, кажущееся невозможным восхождение по лестнице. Встав передними лапами на нижнюю ступеньку, Бим с тоской уставился наверх: ему ни за что не подняться.
Он попробовал взлаять, но получился какой-то хрип, чуть не стоивший потери уже достигнутого — лапы подкосились, и Бим упал на живот, скуля от боли и отчаяния. Камень был твёрдым и холодным; хотя подъезд отапливался, раскрытая дверь пропускала достаточно ледяного ветра, чтобы замёрзнуть. Так Бим и полз — по одной ступеньке, переводя дух после каждого преодоления, пытаясь не уснуть. Запах Иван Иваныча стал для него сильнейшим стимулом к выживанию! Ещё одна ступенька: не класть голову на лапы, не закрывать глаза. Ещё ступенька: не скулить от боли, внезапно сдавившей грудь, не тратить силы на бесполезные и бессмысленные жалобы — всё равно никто не услышит.
Вот и дверь квартиры — закрытая, но родная. Бим полз на животе до тех пор, пока его нос не упёрся в щель, и тогда жадно втянул любимый запах. «Я здесь!» — кричали усталые собачьи глаза, так похожие на человеческие. «Хозяин, я вернулся!» — Столько боли и ума во взгляде не всегда встретишь даже у людей. У тетки-домоправительницы нет, у серого тоже нет. И у Клима, который сапогом ударил Бима поддых, тоже её не было.
Но сил не осталось — даже чтобы просто встать и скрести порог, пока не откроют. Бим просто закрыл глаза, тяжело вздохнув. И больше не открывал их.
Последнее, что услышал, это скрежет в замочной скважине соседней двери и охи Степановны:
— Бим, ты ли это… Бим вернулся! Иван Иванович, Иван Иванович, открывай!
Родной запах хозяина приятно окутал голову Бима, но всё, что тот мог сделать: слабо вильнув хвостом, уткнуться израненной мордой в мягкий тапок…
***
Жалобно и, казалось, безнадёжно он вдруг начинал скулить, неуклюже переваливаясь туда-сюда — искал хозяина. Тогда чувствовал, как что-то толкается между зубами, и нежный привкус молока разливается по языку. Начинал инстинктивно причавкивать, стараясь проглотить всё до последней капли, и недовольно урчал из-за того, что половина проливается мимо.
Пахло Иваном Иванычем — лучший запах в мире! И Бим проваливался в сон, сладкий оттого, что хозяин рядом, но больше похожий на болезнь, от которой никак не вылечиться. Ещё пахло лекарствами, но этот запах не пугал — врачи хорошие, помнил Бим. И доверчиво льнул к руке, поглаживающей его загривок почти постоянно. Когда рука исчезала, он скулил, и всё повторялось сызнова: молоко, Иван Иваныч, лекарства.
Иван Иванович лишь покачивал головой, глядя на Бима, спящего прямо на кровати — чтобы далеко не ходить при первом же зове любимца. Не выздоровел еще Иван Иванович настолько, чтобы легко перемещаться по квартире. Да и сам бы не вынес вида Бима, лежащего на полу — такого исхудавшего, брошенного, избитого и изрезанного. Крупные слёзы вытекли из закрытых глаз собаки, когда Иван Иванович открыл дверь своей квартиры в ответ на отчаянный стук Степановны. Тогда мужчина чуть инфаркт не получил, увидев Бима в таком состоянии. С тех пор Бим больше не плакал, только скулил иногда, всегда затихая, как только чувствовал руку хозяина. А вот Иван Иванович плакал не переставая. И понятное дело: Бим столько пережил, мог умереть, если бы мужчина промедлил. Еще немного и… Иван Иванович не хотел об этом думать. Теперь-то всё будет в порядке, так сказал ветеринар. Любовью да заботой можно вылечить Бима. Он уже не будет прежним прытким и статным красавцем, получив столько ужасных травм. Но шерсть его заново отрастёт и залоснится, мышцы наберут массу, и Бим снова станет добрым и ласковым псом, безгранично преданным хозяину. Эта верность и помогла ему выжить и вернуться домой.