- Они вам всем пригодятся, когда Шамбала восторжествует!-сказала тогда Чейне шепотом.-А если и нет, то золото всегда в цене! Ты можешь переплавить их во что-нибудь другое и продать купцам за меха, скот, русские деньги...
- Вам есть куда уехать с Чейне, дядя Ыныбас? - спросил Кураган, с трудом воспринимая, что он попал в самое окружение богов, которых воспевал в своих песнях.
- Да, мы с Чейне уедем к ее отцу Кедубу. Его аил стоит в урочище Маймы. Но мы там не будем долго. Нам нужен свой аил.
- Урочище Маймы далеко отсюда, - вздохнул Кураган. - Путь туда трудный, и белый конь, как и белые одежды Чейне...
- Мы можем поменяться с тобой конями, Кураган. А у Шины есть запасная одежда. Чейне уже говорила с ней. К тому же, они одного роста и... - Ыныбас смутился, но тут же взял себя в руки. - Надо сделать так, чтобы мы с Чейне исчезли незаметно для твоих женщин и чтобы ты не вздумал нас искать!..
Кураган снова кивнул. Он уже устал от потерь и прощаний. Погиб Яшканчи, исчез Хертек, не удалось найти отца Шины, который ринулся на перевал, забыв о дочери...
Чего так напугался Езен? Неужели того, что, разгребая пепелище Чегата, своего знакомого, нашел под перевернутым казаном несколько монет?
Женщины сделали вид, что не заметили отлучки своих мужчин. Да и мало ли по какой нужде они могут отлучиться! Ыныбас говорил, что за ними возможна погоня русских полицейских... Вот и проверяли.
Ыныбас старался держаться ближе к Чейне, не обращая внимания на Шину. И не столько боясь выдать себя как старого знакомого, сколько поставить в неловкое положение сразу двух молодых женщин и, конечно же, Курагана, который с этой девчонки глаз не сводил... Встреча с Шиной была для Ыныбаса полной неожиданностью:
девчонка храбростью не отличалась и вдруг приехала в самое пекло! Скоро он догадался, что сделало ее такой храброй.
Только слабый всплеск грусти почувствовал Ыныбас на самом дне души. Шина была его юностью, а юность ушла, как ей и следовало - догонять молодых. А в жизнь Ыныбаса вошла молодая жена старшего брата, и все встало на свои места: юность заменила молодость, а невинная влюбленность уступила мужской любви к женщине.
Да, две пары так или иначе, но нашли себя! И, по эгоизму всех счастливых людей, меньше всего думали о третьей паре - Адымаш и Кайоноке, потерявших вообще все, что только можно потерять в этой жизни...
Ыныбас, как и обещал Курагану, исчез тихо и незаметно. Только поздно вечером, когда настало время становиться на ночлег, Шина дернула Курагана за рукав,
шепнув:
- А Ыныбаса и Чейне нет. Отстали.
Кураган натянуто улыбнулся:
- Они счастливы вдвоем, зачем им мы?
У Шины отлегло от сердца: значит, Ыныбас ничего не сказал Курагану! И отлучался с ним только для того, чтобы предупредить о том, что их дороги расходятся в разные стороны?.. Какой он все-таки умный, этот Ыныбас!
Умный и хитрый...
Она положила Курагану руки на плечи, ласково заглянула в его усталые и печальные глаза:
- Я хочу стать твоей женой, кайчи. Сегодня ночью.
У Курагана и его спутниц давно уже кончились все припасы, взятые в бросаемой на произвол судьбы юрте, и оставалась только слабая надежда на ружье Яшканчи, отданное Ыныбасом, и последние десять патронов. И если взрослые еще как-то терпели голод и жажду, то Кайоноку приходилось совсем плохо, и он постоянно хныкал, что хочет есть и пить, что ему надоело тесное седло Адымаш ехала на одном коне вместе с сыном), что он не хочет спать на голой земле и у лесного негреющего костра, стреляющего искрами... Мать не отвечала на эти жалобы, а только молча плакала. И Курагану с Шиной приходилось постоянно успокаивать не только мальчишку, но и саму Адымаш:
- Потерпите немного... Что-нибудь придумаем! Но ни в этот день, ни на следующий ничего придумать так и не удалось - в Ильинке и Кукуе кержаки были такими же неприступными, как и в других оставленных ими за спиной селах и деревнях...
Пройдя на рысях кержацкие поселения и обойдя стороной обе Черги, где могли быть полицейские заслоны, на седьмой день пути вышли к Сему, левому притоку Катуни. В Чергинском урмане Курагану удалось подстрелить одну из бездетных самок красавца-курана, и до самой большой воды они шли сытыми. Даже мальчишка немного повеселел... Но Камлак встретил их неприветливо, хотя хозяин первого дома, в ворота которого постучала Адымаш, хорошо говорил по-алтайски и знал обычаи, а все же в ночлеге отказал наотрез:
- Весь дом провоняете своими шубами, а взять с вас нечего... Выспитесь у костра - лето! Вам не привыкать...
Кураган хотел дать ему золотой идам, но Шина шепнула:
- Увидит золото, ночью нас всех передушит, а потом бросит в реку! Глаза-то у него - разбойные!..
Гости не уходили, и хозяин, потоптавшись у калитки, пошел в дом, вынес каравай черствого хлеба, подернутого зеленоватой плесенью, и кринку прокисшего молока:
- Чем богат, тем и рад!
Богат он был, конечно, не только прокисшим молоком, но голодные рты были рады и этой милостыне...
Кураган прошел к лодкам, надеясь на какое-нибудь чудо. Камлак хоть деревня и маленькая, но рыбаков в ней много - можно попытаться разжиться у них хотя бы рыбой. Но как ее есть и готовить? Да и какое мясо - рыба?
Берег реки пустовал. Рыбаки свою добычу взяли утром, и мокрые сети, развешенные на кольях, еще не обрели своей обычной упругости. Длинный ряд лодок был неприступен - каждая посудина сидела на толстой цепи, пристегнутой амбарным замком к железному крюку, намертво вбитому в скальный берег.
- Как собак на цепь посадили!-невесело рассмеялся Кураган, пнув ногой несколько замков.
Да, перебравшись на тот берег, они бы раза в два сократили свою дорогу! Но разве кого из рыбаков упросишь? Да и бумажных денег ни у кого нет...
Потоптавшись без толку у воды, он вернулся и, присаживаясь к костру, уронил виновато:
- Придется на лошадях через паром...
Он хотел прибавить, что дорога им предстоит трудная, берегом и через урманы, но промолчал: что зря расстраивать женщин!
Вяло и виновато горел тусклый костер, изредка сухо потрескивая не совсем хорошим топливом, с трудом собранным женщинами среди голых и мокрых прибрежных камней. Кураган прислушался, и ему показалось, что От-Эне, живущая в нем, на что-то жалуется людям, рассказывая о своей невеселой жизни под этим холодным даже летом небом, изо всех сил стараясь утешить людей, сидящих вокруг, и дать им новые силы, пожертвовав своими: