- Даже этот плавник, подаренный рекой, кормит меня! А у вас все впереди - вы люди! Все-хорошее и радостное, грустное и печальное - у вас еще впереди! Это я говорю вам, мать огня, ваша От-Эне...
- Новое горе у нас, - сказала Шина тихо, - Кайонок заболел.
Кураган испуганно поднял голову; только этой беды им и не доставало!
- Что с ним?
- Молоко было плохое. И хлеб старый.
Кураган посмотрел в сторону дома, где жил жадина русский, с сердцем плюнул:
- Чтоб тебе сгореть от грозы, вонючий барсук!
Барагаа пришла в Абайскую степь пешком, в лохмотьях, исхудавшая до черноты. Во время одного из ночлегов на берегу Урсула за Теньгой, какие-то люди в русских монашеских чегедеках, вышедшие из соседнего урмана на ее огонь, силой овладели ею, ограбили и увели коня:
- У нас один батыр погубил свою лошадь, твой конь ему подойдет! А ты и пешком дойдешь, молодая...
Целый день после этого кошмара Барагаа отлеживалась в кустах, приходя в себя, пока не почувствовала, что может идти. Подкрепившись зеленью, какая нашлась поблизости, она двинулась берегом на Ело, надеясь добыть там немного мяса или курута, а если повезет, то и коня. Содрав с нее шубу и меховую шапку, разбойники не догадались сдернуть плетеный из кожи пояс, в который с изнанки были пришиты золотые и серебряные монеты-все ее богатство, нажитое за годы замужества.
Ее надежды на доброту и участие людей развеялись сразу же, как дым: в Ело Барагаа приняли за нищенку и гнали от каждого аила, бросая вслед не только обидные, злые, слова, но и дурацкие советы, ни один из которых не мог дать ей кров, накормить и обогреть.
Абайская, а потом и Уймонская степи, о которых так много и часто говорили ей встречные пастухи по пути сюда, к Коксе, оказались сухими, выжженными и почти безлесными на десятки верст. Позднее Барагаа узнала, что последние отары ушли отсюда на крохотные пастбища в горы, спасаясь не столько от бескормицы, сколько от людей, хлынувшись из Терен-Кообы во все стороны Они-то и повытоптали своими конями траву...
Конечно, первые же дожди воскресят эти степи, снова придут сюда стада и отары, но пока что дожди не спешили на выручку людям, обходя Катунский, Бащелакский и Тигирецкий хребты стороной, сбивая в небе большие отары туч у Холзуна и на юге - по предгорьям Ульбинского хребта, где не то что непроходимые, но и непролазные места - аюкечпесы*... А зачем скалам да мхам дожди? Дожди нужны людям и скоту!
* Аюкечпес - глухомань, буквально - медведь не пройдет
Так Барагаа добралась до Сугаша, где надеялась отыскать дальних родственников покойного отца. И здесь ей впервые повезло-люди в урочище были непуганые, особой роскоши и сытости не знали, и потому лохмотья пришедшей издалека женщины не очень удивили их. За серебро они охотно продали Барагаа две старых шубы, кое-что из тряпья, несколько полусырых и не выделанных до конца кож, десяток овец, треног и казан для очага. Теперь она могла выбирать себе место и ставить жилище, но сначала надо было найти пастбище для овец. В этих поисках она набрела на нищий пастушеский домик из жердей, крытых корой, а потом повстречалась и с самим хозяином, оказавшимся двоюродным братом отца. Звали его Тадыжек, он был старше Барагаа лет на семь-восемь.
Барагаа даже смутно помнила его - Тадыжек приезжал в родительский аил молодым парнем, когда она была совсем девчонкой. Но сейчас Тадыжек выглядел стариком, прожившим 600 лун, измученным жизнью и болезнями.
У него было десятка два овец, корова и конь, по сравнению с Барагаа настоящий богач! Его аил стоял на удобном месте, но был таким ветхим, что мог завалиться при любом ветре. Хорошие хозяева в таких жилищах не остаются на зиму, а строят новые, а эти, изношенные временем и непогодой, просто бросают.
Трудно сказать, обрадовалась или огорчилась Барагаа, встретившая наконец-то хоть какого-то родственника. Но Тадыжек был неназойлив, почти ни на что не жаловался, и когда она пригласила его к своему костру на чашку чая, согласился не сразу, но пришел с подарком: дырявым и надтреснутым казаном с толстым слоем ржавчины и грязи на дне и стенках. Но и такой подарок женщина приняла с благодарностью - без утвари не проживешь, и так просто ее не купишь. Дырку в казане можно забить деревянными пробками, а грязь и ржавчину отчистить горячей водой с песком или золой.
Тадыжек долго сидел и у ее огня, неторопливо рассказывая историю своей жизни, полной невзгод и бедствий, а потом неожиданно предложил:
- У меня нет жены и детей. Мой аил стар, а у тебя и такого пока нет. Давай построим новый аил вместе?
- Но мы же с тобой родственники!-удивилась Барагаа.
- Родственники дальние. Я - брат твоего отца не по матери, а по отцу. К тому же, не родной брат... Нам можно жить вместе и даже иметь своих детей... Мы не нарушим никаких обычаев.
Барагаа посмотрела на него более внимательно - теперь уже глазами женщины, а не родственницы. Нет, он не стар, он просто измучен жизнью. И, если его хорошо откормить, приодеть и обогреть женским теплом и лаской, от него можно иметь даже детей.
- Не знаю, Тадыжек, - назвала она его по имени, хотя это и осуждалось обычаями. - В наши с тобой годы не об этом надо думать! Да и поздно, наверное, что-то начинать заново...
- Обновить жизнь, Барагаа, никогда не поздно! - рассмеялся тот и осторожно привлек ее к себе. Женщина не сопротивлялась.
Тадыжек проводил Барагаа до самого леса, а потом спешился и протянул повод:
- На коне ты обернешься в оба конца скорее. Да и не внесешь все свое добро на плечах - в дороге и нитка тяжела. А тут еще и овец придется гнать одной...
Она кивком поблагодарила, но садиться в седло не стала. Дорога была хорошей, через лес, и можно было спокойно подумать о новом повороте в ее судьбе, который, быть может, и не сулил Барагаа настоящего женского счастья, но был более привлекательным, чем неопределенность... Жизнь свою она сломала сама, и винить тут некого, и, как знать, может оно и к лучшему, что ее дочка-первенец умерла, не осознав и не испытав горького и соленого вкуса жизни женщины-алтайки...
Учура она давно простила, но до сих пор не могла простить себя, что, ведомая ложным чувством стыда опозоренной девушки и слабой нитью привязанности к мужчине со своим полудетским желанием его, которые приняла за любовь, сама пришла к нему в аил, и за то еще, что не ушла из него сразу же, утром, когда с горечью убедилась в своей ошибке. А ведь еще был жив отец, и место дочери у очага не занимала чужая женщина...