Иерей с поклоном проводил гостя и удовлетворенно потер руки:
— И его крепость размочили Бурхан с Ойротом! — Он прошел к окну, закрыл ставень, вернулся на крыльцо. — Сокрушу желтую ересь, за кержаков примусь! Пора…
Говорил поп с Винтяем или нет, но только тот снова пришел, так подгадав, чтобы отец на молитве стоял и ничего, кроме огоньков плошек да темных ликов никем не обмирщенных икон, не видел и, кроме внутреннего голоса своего, не слышал. Дверь открыла мать.
— На молитве, отец?
— Да. У Спаса в гостях.
— Ну и слава господу! Братья где?
— Посейчас кликну.
Зябко кутаясь в платок, ушла, шаркая ногами. Острая волна жалости подкатила к сердцу: остарела мать! Забрать бы ее к себе, в новый дом, да разве супостат отпустит?.. Всю жизнь не замечал Винтяй мать — недосуг было в трудах да сварах с отцом. Да и сама она на глаза никому понапрасну не лезла. Ради них жила. Да и жила ли вообще?
Первым вошел Серапион, за ним боком протиснулся Феофил, неслышно скользнули младшие. Феофил, знающий в доме свою власть и силу, заслонил спиной Серапиона, насупился, тяжело вздыхая, будто воз в гору впер, а смыть пота не успел:
— Ну? Каво сейчас скажешь?
— Мириться с вами пришел, — вздохнул Винтяй, оглядывая братьев. — Не до ссор-драк, когда беда лютая пришла…
— И тебе приспичило, выходит? — ухмыльнулся Феофил.
— А вам всем не приспичило? Вы в ту окаянную долину потемну богу молиться ихнему двинетесь?
— Не твоя печаль-забота, каво мы там делать будем!
— Да я смекалистый, сам понимаю…
Феофил с Серапионом переглянулись: откуда узнал, кто из братьев проболтался? Винтяй отвел глаза на окно, через которое зимой вылетел, поморщился:
— Отец был у попа вечор. Сам сказывал ему про вашу задумку.
— Врешь!
— Вины на вас нет, темных. Яшка знает. Спросите его.
Феофил скалой двинулся на лавочника:
— Ну?! Врет Винтяй?
— Посылал меня отец к попу, — пролепетал Яшка, — деньги ему прибитого Винтяем калмыка отнес. На ружья.
Феофил грязно выругался.
— Вона как! — дернул себя Серапион за отвисшую в удивлении губу. — Нам, значит, рты на замок, а — сам?..
— Мы отцу не указ! — отрезал Феофил.
— Дураки вы, — сказал Винтяй с горечью. — В седой волос скоро входить, а вы за его порты держитесь, ровно клещуки какие…
— Не лай отца! — взревел Феофил, не столько злой на Винтяя, сколько на его правоту. — Зашибу!
Он рванул тяжелую скамью на себя, задрал ее к самому потолку, но тут же с грохотом уронил — братья повисли на нем, как шишки на кедре.
— Тьфу на вас! — плюнул Винтяй себе под ноги. — Что воду толочь в ступе, что с вами толковать!.. Своей силой обойдусь.
Разложив веером двенадцать новеньких десяток, принесенных приказчиком Яшкой от Игнатия Лапердина, отец Капитон удрученно думал о том, что купец-кержак охотно швыряет деньги, оплачивая свой страх, рожденный реальной угрозой. А когда была прямая нужда храму помочь и Бересте, и пальцем не шевельнул! Что это — очередная причуда человека, которому некуда деньги девать, или первый робкий шаг примирения с православием? Предпочтительнее было бы второе, но — вряд ли! Кержацкие корабли от страха чаще огнем полыхают, чем смиренно к паперти идут…
Остановилась попадья Анна за спиной, сопит. Что за манера, ей-богу! Надо что — спроси голосом, чего в ухо-то дуть?
— Что тебе, матушка, надобно?
— Боюсь я этого Брюхана, Капитоша! А ну и тебя привезут, как отца Лаврентия, убиенным по дороге басурманами?
— Нет, матушка, меня так не привезут… Широков сам себя запутал в окаянстве, за что и поплатился гневом отца Макария, а засим — и головой! Потому в лукавство непотребное влез… Православию сейчас, матушка, нужны не апостолы и пророки, а ломовые лошади!.. Иди, матушка, читай свои романы и не мешай мне думать.
Попадья ушла.
— Распечатал я эту кубышку или еще не распечатал? — вопросил отец Капитон вслух. — Похоже, токмо крышку поднял на Вершок…
Белого Бурхана и хана Ойрота отец Капитон не боялся-с ними и без вмешательства местных приходов управятся. Надо думать не о том, что завтра или послезавтра закончится в Теректинских горах, а о том, как жить дальше!..
Для зачину — в Чемал, благочинный округ, надо пробиваться! Не конским скоком к митре идти, как того хотел Широков, а ползком, по вершку в год! Вершок к вершку — аршин, аршин к аршину — верста… Ползком, тихо… Побьют самооборонцев Лапердиных — перекрещенцы будут! Побьют нехристей вместе с ханом Ойротом — новообращенцы явятся!.. Судьба — не конь, кнутом ее не гонят…
Иерей сдвинул веер десяток, сложил их в стопку:
— Зело борзо!
Никаких ружей он, конечно, закупать не будет. Ружей и у прихожан хватает. И у солдат их довольно, и полицейские их сыщут, ежли нужда придет!..
Отец Капитон выдвинул ящик стола и смахнул в него деньги. Потом подумал и повернул на два оборота ключ.
Игнат благословлял своих сынов на христианский подвиг, глаголя зычно и со слезой во взоре:
— Озаботил нас окаянный бог Бурханов и его поганый хан! Не потому, что они грозны есть и несокрушимы, а что подняли головы свои калмыки из орды! Сами зрите, как они предерзостно ведут себя, забыв, кто их благодетели в этих нищих горах… Смутив их ум и души, сей сатана, сам того не ведая, близит их погибель страшную! О геенне огненной я уже и не говорю… Но пока суд да дело — надо стать охраной своей не только всего хозяйства нашего и выпасов, но и предать искоренению саму подлую думку их о вольготности разбойной!.. Ты, Феофил, главой будешь, а Серапион — твоя правая рука во всем! Берите всех русских в деревне и ведите их в ту долину, где собирает хан Ойротов свой вонючий сброд! Бейте их без страха в душе! Все грехи ваши я один беру на себя, своей седой головой клонюсь до полу Спасу нашему… Аминь.
Истово перекрестившись по семь раз кряду, сыновья молча уставились на отца. Потом подал голос Серапион:
— А с Винтяем и его людями как нам быть? На одно дело идем!.. За одной с ним смертью! Может, замиримся пока?
— Время такое, что не до распри нам поганой, — поник отец головой, шевельнул длинными желтыми пальцами, лежащими на коленях, выдохнул тяжело: — Держитесь пока рядом, не мешайтесь, не поганьте чистых душ своих!.. А на прямой мир с Винтяем — запрет кладу! — Он поднял голову, сморгнул мелкую слезинку. — Да поможет вам Спас!
Повинуясь взгляду мужа, поднялась Ульяна, размотала длинную холстину, выпростав из нее крохотную медную иконку. Поцеловала ее, протянула Игнату. Тот высоко поднял иконку в руке, где она почти утонула, сказал с дрожью в голосе:
— С этим ликом Спаса пришел в горы алтайские прадед, давший корень всему нашему роду-племени! Спас провел его через все беды. Проведет и вас… Прими, Феофил, святыню нашу, на груди запрячь, у сердца! — Повелительным жестом Игнат уронил на колени сыновей, встал сам. — Господь наш милосердный, к тебе молитва наша: оборони от супостата, хулителя и осквернителя веры христовой! Дай сил и духа нам для оборенья того вора пришлого и присных с ним! Дай крепость рукам и телу нашему, сделай неранимыми и несрамимыми их в успеньи светлом!
Самодельную молитву отца подхватили сыновья, выговаривая старательно каждое слово:
— И пусть низвергнется вор тот в геенну огненную!
— И пусть падет позор и стыд на все дело его, а бренное тело его засыплется прахом смердящим и пожрется червем поганым!
— И до седьмого колена пусть будет проклят род его!
— И позабудется пусть на веки вечные его имя!
Глава шестая
ИСПОЛНИТЕЛИ ВОЛИ НЕБА
Ыныбас отер пот и сел поудобнее на мокрой и скользкой коже седла, не решаясь поторопить коня плетью… Скоро Чемал, где есть друзья и знакомые. Аилы, юрты, избушонки. Два-три каменных дома, два-три пятистенника, крестовый дом, опять аилы… Может, подойти?