В неистовом приступе восторга молодой крюйс-марсовой, находившийся поблизости, сорвал шляпу с головы и хрястнул ее об палубу так, что она в блин превратилась.
— Увольнение! — завопил он и ринулся в жилую палубу за чемоданом.
В положенный час полувахта выстроилась вокруг шпиля, у которого появился наш почтенный министр финансов и главный казначей, иначе говоря, наш ревизор, с несколькими приятного вида мешками из оленьей кожи, набитыми долларами, которые он водрузил на шпиль. Каждому из нас он выдал с полгорсти их или что-то вроде этого, а затем шлюпки наполнились народом, и мы, словно какие-нибудь князья Эстергази [302], были доставлены на берег своими товарищами-гребцами. Лорды способны всю свою жизнь провести в полнейшей апатии, но дай простому человеку хоть денек как следует отвести душу — и он переплюнет самого коммодора.
Вся команда корабля была поделена на четыре отделения, или полувахты, лишь одна из коих увольнялась на берег, остальные оставались на фрегате в качестве его гарнизона. Срок увольнения для каждой партии был двадцать четыре часа.
Я отправился на берег в первый день вместе с первой полувахтой в обществе Джека Чейса и нескольких благоразумных и умеющих себя вести марсовых. Наша небольшая компания чудесно провела время. Мы любовались восхитительными видами, с нами случались — как положено морякам — самые головокружительные приключения. Но хотя немало отличнейших глав можно было бы посвятить этому предмету, я снова воздержусь, ибо в этой книге мне нет никакого дела до берега, разве что смотреть на него время от времени с воды; мир военного корабля один должен снабдить меня материалом, я поклялся держаться на плаву до последней буквы моего повествования.
Если бы все отличались пунктуальностью компании Джека Чейса, вся уволенная на берег полувахта благополучно оказалась бы к исходу суток на фрегате; но этого не произошло, и весь следующий день кадеты и другие эмиссары выгоняли их из их укрытий на берегу и доставляли на фрегат отдельными партиями.
Прибывали они во всех мыслимых стадиях опьянения, кто с подбитым глазом и проломленной головой, кое-кто с еще более опасными ножевыми ранами, полученными во время столкновений с португальскими солдатами. Те, кто остался невредим, были немедленно уложены на батарейную палубу между пушками, где они прохрапели весь остаток дня. Так как вернувшимся из увольнения матросам неизменно разрешают вести себя достаточно вольно, и это им отлично известно, иные из них пользуются этой привилегией и, когда сходят с трапа, высказывают свои взгляды офицерам с полной откровенностью, стараясь при этом возможно картиннее выписывать мыслете, дабы не возбудить ни малейших сомнений в интенсивности своей охмеленности и в том, что они пока что non compos[303]. И хотя притворяться пьяными имеют основание лишь немногие, отдельные личности можно было заподозрить в том, что они в этих случаях разыгрывают заученную роль. В самом деле, если судить по определенным признакам, некоторые матросы, даже когда они по-настоящему находятся во хмелю, ведут себя так, как они решили себя вести, еще не бравши ничего в рот; точно так, как иные люди, которые, перед тем как надышаться веселящим газом, тайно решают выкинуть какие-нибудь невероятные штуки, каковые выходки затем всецело приписываются действию газа, что снимает с притворщика всякую за них ответственность.
В течение нескольких дней, пока длилось увольнение, «Неверсинк» являл собою безотрадное зрелище. Он более походил на дом умалишенных, нежели на фрегат. На батарейной палубе слышны были звуки бешеных потасовок, крики и песни. Всех посетителей с берега не подпускали ближе, чем на кабельтов.
Сцены эти, однако, ничто по сравнению с тем, что происходило с американскими военными кораблями на других стоянках. Но от обычая привозить на корабль женщин теперь почти всюду отказались как в английском, так и в американском флоте, если только этот корабль под командой какого-нибудь распутного командира не оказывается у какого-нибудь экзотического порта, затерянного в Тихом или Индийском океане.
Британский линейный корабль «Ройял Джордж», который в 1782 году затонул, стоя на якоре на Спитхедском рейде, увлек с собой на дно морское триста английских женщин в числе той тысячи душ, которые погибли в то памятное утро.
Когда после буйств и драк, вызванных увольнением, наступило наконец похмелье, фрегат наш совершенно преобразился. Матросы выглядели бледными и изнуренными, ленивыми и сонными, и немало старых мореходцев, положив руку на брюхо, клялись флагштоком, что сейчас на «Неверсинке» больше сипа и хрипа услышишь из самых луженых глоток, чем шипа из котлов на камбузе.