Кьютикл изменился в лице. Медленно подойдя к столу, он сначала внимательно понюхал содержимое коробки, потом дотронулся до него пальцем и лизнул. Этого было достаточно. Весь трясясь в старческом бешенстве, он застегнулся на все пуговицы, пулей вылетел из кают-компании, вызвал шлюпку и целые сутки не возвращался на корабль.
Но хотя, как и все прочие смертные, Кьютикл порой был подвержен припадкам бешенства, по крайней мере если его дразнили, ничто не могло превзойти его хладнокровия, когда он занимался своим непосредственным делом. Среди криков и воплей, видя перед собой лица, искаженные болью, он сохранял спокойствие почти сверхъестественное. И если только крайняя интересность операции не окрашивала его бледное лицо мгновенным румянцем профессионального энтузиазма, он трудился над пациентом, не обращая ни малейшего внимания на жесточайшие мучения того, кто попал под его нож, нож флагманского хирурга. В самом деле, многолетняя привычка к прозекторской и к операционному столу, по-видимому, сделали его глухим к обычным человеческим эмоциям. Однако нельзя сказать, что Кьютикл по природе своей был жесток. Его мнимое бессердечие, надо думать, было следствием его научной точки зрения. Пожалуй, он не убил бы даже мухи, если бы только под рукой у него случайно не оказался микроскоп достаточно сильный, чтобы дать ему возможность поэкспериментировать над мельчайшими жизненными органами этого существа.
Но, несмотря на удивительное безразличие к страданиям своих пациентов и на чрезвычайную увлеченность своей специальностью, Кьютикл порой способен был выказывать некое нерасположение к своей профессии и распространялся о тягостной необходимости, понуждающей человека столь гуманного, как он, заниматься хирургическими операциями. Особенно часто это случалось, когда больной представлял незаурядный интерес. Разбирая такой случай, перед тем как приступить к делу, он прикрывал свой пыл личиной величайшей осмотрительности, сквозь которую, однако, поминутно пробивались вспышки неуемного нетерпения. Но, как только в руке у него оказывался нож, он сбрасывал личину и перед вами представал безжалостный хирург. Таков был Кэдуолэддер Кьютикл, наш флагманский врач.
LXII Консилиум военно-морских врачей
У флагманских врачей заведено, когда у них на корабле предстоит важная операция и нет ничего препятствующего сосредоточить на ней профессиональный интерес, приглашать своих собратьев-хирургов, если они в этот момент доступны, на посвященный ей торжественный консилиум. Меньшего от флагманского врача его коллеги не ожидают.
Для соблюдения этой традиции врачи соседних американских военных кораблей и были в полном составе приглашены посетить «Неверсинк», дабы высказаться по вопросу о марсовом, состояние которого внушало опасения. Собрались они на галф-деке, и к ним вскоре вышел их уважаемый старейшина — Кьютикл. Все при появлении его отвесили ему поклон и в дальнейшем обращались к нему с примерной почтительностью.
— Господа, — начал Кьютикл, без лишних церемоний опускаясь на складной стул, который передал ему юнга-вестовой, — нам предстоит разобрать весьма интересный случай. Полагаю, что все вы видели потерпевшего. Поначалу я питал надежду, что мне удастся сделать разрез до самой пули и удалить ее; но этому воспрепятствовало состояние больного. С тех пор воспалительный процесс и образование струпа сопровождалось сильным нагноением, обильными выделениями, крайней слабостью и измождением. Из этого я заключаю, что пуля раздробила и умертвила кость и теперь залегла в костномозговом канале. Собственно говоря, не может быть сомнения в том, что рана эта безнадежна и что единственный выход — ампутация. Но, господа, положение мое в высшей степени щекотливое. Уверяю вас, что профессионально я нисколько не заинтересован в подобной операции. Мне необходим ваш совет, и, если вы сейчас еще раз посмотрите со мной больного, мы можем после этого снова собраться здесь и решить, что лучше всего предпринять. Еще раз позвольте мне повторить, что профессионально я в этой операции не заинтересован.
Собравшиеся хирурги выслушали это обращение с величайшим вниманием и, повинуясь желанию их старейшины, спустились в лазарет, где томился раненый. По окончании осмотра все они вернулись на галф-дек и консилиум возобновился.
— Господа, — начал Кьютикл, снова садясь на стул, — вы все сейчас осматривали ногу. Вы убедились в том, что, кроме ампутации, иного выхода нет. А теперь, господа, что вы скажете? Врач Бэндэдж с «Мохока», будьте любезны изложить свое мнение.