— Рана очень серьезная, — сказал Бэндэдж, дородный мужчина с высоким немецким лбом, важно покачав головой.
— Можно ли спасти его, не прибегая к ампутации? — спросил Кьютикл.
— У него сильно выраженная общая слабость, — заметил Бэндэдж, — но мне приходилось видеть случаи и поопасней.
— Врач Уэдж с «Малайца», — произнес Кьютикл не без раздражения, — будьте любезны высказать ваше мнение; и пусть оно будет окончательным, прошу вас.
Сказано это было со свирепым взглядом в сторону Бэндэджа.
— Если бы я считал, — начал Уэдж, весьма тощий и длинный человек, поднявшись еще на цыпочки, — что пуля раздробила и расколола всю femur[331], включая большой и малый trochanter[332], linea aspera[333], fossa digitalis[334] и intertrochantericum[335], я несомненно стоял бы за ампутацию. Но разрешите вам заметить, сэр, что я этого не считаю.
— Врач Сойер с «Баканира», — произнес Кьютикл, прикусывая от досады тонкую нижнюю губу. Теперь он обратился к круглолицему, прямодушному человеку, с неглупым выражением лица, форменное платье которого сидело на нем как влитое и было украшено необычным количеством золотого шитья. — Врач Сойер с «Баканира», теперь будьте любезны и дайте нам возможность выслушать и ваше мнение. Считаете ли вы ампутацию единственным выходом, сэр?
— Простите меня, — сказал Сойер, — но я самым решительным образом возражаю против нее; ибо, если до сих пор у пациента недоставало сил, чтобы выдержать извлечение пули, я не вижу, как он сможет вынести значительно более тяжелую операцию. А так как нет непосредственной опасности омертвения и до пули, как вы утверждаете, нельзя добраться, не производя значительного разреза, я бы, пожалуй, пока что поддерживал больного укрепляющими средствами и применял бы не слишком сильные местные противовоспалительные. Я никоим образом не прибегнул бы к ампутации до появления новых симптомов.
— Врач Пателла с «Алжирца», — выпалил Кьютикл, едва сдерживая бешенство и резко повернувшись в сторону вопрошаемого, — не будете ли вы настолько любезны сказать нам, считаете ли вы ампутацию единственным средством спасения.
Из всех присутствующих Пателла был самым младшим. Это был скромный молодой человек, благоговевший перед знаниями Кьютикла и жаждавший заслужить его одобрение, но не желавший вместе с тем высказываться столь решительно, как врач Сойер, хотя в глубине души он мог и не сочувствовать ампутации.
— То, что вы заметили, господин флагманский врач, — сказал Пателла, почтительно хмыкнув, — об опасном состоянии ноги, по-моему, доказательств не требует. Ампутация несомненно благотворно отразилась бы на заживлении раны, но, поскольку пациент, несмотря на теперешнее ослабленное состояние, по-видимому, отличается здоровой конституцией, он мог бы поправиться и так, благодаря вашему просвещенному лечению, господин флагманский врач, — здесь Пателла поклонился, — и быть полностью исцеленным, не подвергаясь риску ампутации. Однако случай этот весьма серьезный, и ампутация может оказаться неизбежной, а уж если ее не избежать, то и мешкать с ней не следует. Вот мое мнение, господин флагманский врач.
— Таким образом, господа, — воскликнул торжествующий Кьютикл, — врач Пателла высказался за то, чтобы ампутация была произведена незамедлительно. Что касается меня, лично меня, повторяю, отвлекаясь в данном случае от пациента, я очень огорчен, что пришлось прийти к такому выводу. Но это разрешает все сомнения, господа — у меня в уме, впрочем, вопрос этот был давно решен. Итак, операция будет произведена завтра в десять часов утра. Мне будет очень приятно встретиться со всеми вами по этому случаю, равно как и с вашими помощниками (он имел в виду фельдшеров). До свидания, господа, итак, не забудьте, в десять часов.
И Кьютикл удалился в кают-компанию.
LXIII Операция
На следующее утро в положенный час врачи собрались со всех кораблей. Старших сопровождали их подчиненные, молодые люди в возрасте от девятнадцати до тридцати лет. Последние, так же как и их начальники, были облачены в синие форменные сюртуки, блиставшие множеством ярко начищенных пуговиц и широкими золотыми нашивками у обшлагов. По столь торжественному случаю они приняли свой самый парадный вид и были просто ослепительны.
Общество немедленно спустилось на галф-дек, где все уже было готово для операции. Самый большой флаг на корабле, что поднимают только по большим праздникам, был протянут поперек палубы и совершенно отделял все пространство от грот-мачты до переборки коммодорского салона, перед дверью которого на виду у всех прохаживался часовой из морской пехоты с тесаком наголо.