— Ему дурно, — сказал один из матросов, — скорее воды!
Лекарский помощник бросился к раненому с тазом. Кьютикл пощупал марсовому пульс, и, обращаясь к двум его товарищам, произнес:
— Не беспокойтесь. Он сейчас придет в себя. Обморок — весьма частое явление в таких случаях.
И постоял некоторое время, спокойно разглядывая больного.
Да, ничего не скажешь, флагманский врач и марсовой представляли в эту минуту зрелище куда более красноречивое для мыслящего ума, чем любые слова о бренности человеческой, произнесенные священником у края могилы.
Тут лежал матрос, который еще четыре дня назад казался столпом здоровья, с ручищей, что твоя бом-брам-стеньга, и ляжкой, как брашпиль. Но легчайшее прикосновение к ничтожному стальному крючку повергло его на обе лопатки, высосало из него всю жизненную силу, и теперь он лежал с пробитым бедром перед этой ожившей мумией, беспомощный, как новорожденный младенец. А что за высшее существо стояло теперь над ним, словно облаченное в атрибуты бессмертия, и бесстрастно рассуждало о том, как оно будет кромсать его израненную плоть и надшивать кусок к его неожиданно укоротившимся дням? Кто был этот человек, который в образе хирурга взял на себя роль возрождателя жизни? Высохший, сморщенный, кривой, беззубый и плешивый старик, сам стоящий одной ногой в гробу, воплощенное memento mori![341]
И в то время как холод панического страха перед надвигающейся смертью, от которого после тяжелого огнестрельного ранения не свободны даже самые отважные духом, охватывал этого некогда крепкого человека; в то время как он все больше сникал и уходил от жизни и взгляд его тускнел, как затененная тучами лапландская луна, Кьютикл, уже много лет населявший свою сморщенную оболочку, Кьютикл, впавший в общее для всех стариков заблуждение, должно быть, считал, что держит жизнь так же крепко в своих объятиях, как сжимает добычу какой-нибудь свирепый медведь-гризли. Но истинно говорю вам, жизнь куда страшнее смерти, и пусть никто, хотя бы его могучее сердце ударяло о ребра с силой пушечного ядра, пусть никто не прижимает к себе так уверенно жизнь, ибо на предопределенных стезях необходимости это бьющее через край бытие не более ограждено от опасности, чем жизнь человека на смертном одре. Сегодня мы вдыхаем воздух во всю глубину легких и жизнь течет в нас словно тысяча Нилов, а завтра нас может сразить смерть и вены наши иссякнут, как в засуху воды Кедрона [342].
— А теперь, молодые люди, — обратился Кьютикл к лекарским помощникам, — пока больной приходит в себя, разрешите описать вам в высшей степени интересную операцию, которую я намерен произвести.
— Господин флагманский врач, — вставил врач Бэндэдж, — если вы собираетесь прочесть нам лекцию, разрешите передать вам ваши зубы, они сделают вашу речь более внятной. — С этими словами он вложил в руки Кьютикла два полукружия слоновой кости.
— Благодарствую, врач Бэндэдж, — отозвался Кьютикл и вставил челюсть на место.
— Первым долгом, молодые люди, разрешите обратить ваше внимание на прекрасный экспонат, находящийся перед вами. Я нарочно велел извлечь его из ящика, что стоит у меня в каюте на свободной койке, и вынести его сюда ради вашего вящего поучения. Этот скелет я приобрел самолично в Хантеровском [343] отделе Королевского хирургического колледжа в Лондоне. Это своего рода произведение искусства. Но рассматривать его нам теперь недосуг. Было бы нескромно пускаться в подробности при настоящих обстоятельствах, — бросил он почти доброжелательный взгляд в сторону больного, который начал приоткрывать глаза, — однако позвольте все же показать вам на бедренной кости, — и тут он легким движением отцепил ее от скелета, — именно то место, где я собираюсь произвести распил. Здесь, молодые люди, точно в этом месте. Вы видите, оно расположено весьма недалеко от тазобедренного сустава.
— Да, — вмешался врач Уэдж, приподымаясь на цыпочки, — да, молодью люди, в месте соединения с acetabulum ossis innominati[344].
— Ну, подавай сюда своего Белла «О костях», Дик, — шепнул один из помощников юнцу рядом, — Уэдж небось все утро зубрил из него мудреные слова.
— Врач Уэдж, — строго заметил Кьютикл, обводя взглядом присутствующих, — мы, с вашего позволения, обойдемся пока без ваших комментариев. Теперь, молодые люди, вы, надо полагать, усвоили, что, поскольку операция производится так высоко, в непосредственной близости к жизненно важным органам, она приобретает необычайную красоту. Для нее требуется твердая рука и верный глаз — но даже при этом не исключена возможность смерти пациента у меня под ножом.