— Все в порядке, сэр, — произнес, приложив руку к козырьку, начальник полиции, — ревизорское имущество.
— Пусть пока остается на палубе, — распорядился лейтенант. — Мистер Монтгомери, — подозвал он кадета, — спросите ревизора, ожидает ли он получение нынче утром ящика.
— Есть, есть, сэр! — воскликнул, козырнув, кадет.
Но вот он вернулся, доложив, что ревизор отлучился на берег.
— Ясно. В таком случае, мистер Монтгомери, распорядитесь отправить этот ящик в карцер и строго накажите часовому никого до него не допускать.
— А может быть, отнести его к нам в унтер-офицерскую кают-компанию, пока не придет ревизор? — почтительно предложил начальник полиции.
— Я уже сказал, как с ним распорядиться, — отрезал лейтенант и отвернулся.
Когда ревизор возвратился, выяснилось, что ни о каком ящике он ведать не ведал и слыхом не слыхал. Принесли его опять к вахтенному офицеру, который немедленно вызвал начальника полиции.
— Вскройте ящик!
— Есть, сию минуту, сэр! — ответил тот.
Крышку сорвали, и в ящике оказалось двадцать пять аккуратно уложенных в солому глиняных бутылей, словно двадцать пять бурых поросят.
— Не дремлют контрабандисты, — заметил начальник полиции, взглянув на лейтенанта.
— Откупорьте и попробуйте, — приказал офицер.
Начальник полиции повиновался и, причмокнув губами в некотором недоумении, сказал, что не знает, американское ли это виски или голландский джин, так как пить не привык.
— Брэнди, по запаху узнаю, — сказал офицер. — Отнести ящик назад в карцер.
— Есть отнести! — отозвался начальник полиции, проявляя удвоенное усердие.
О происшествии немедленно доложили командиру, который, взбешенный дерзостью уловки, принял все меры к тому, чтобы разоблачить виновных. Велись расспросы и на берегу, но так и не удалось выяснить, кто доставил ящик на шлюпку с провизией. На этом дело пока заглохло.
Но несколько дней спустя одного из юнг с крюйс-марса подвергли экзекуции за пьянство. И в то время как он корчился на решетчатом люке, из него выудили признание, от кого он раздобыл выпивку. Человека этого вызвали; им оказался некий Скриггс, отслуживший свой срок морским пехотинцем, а теперь исполнявший обязанности кока для сержантов морской пехоты и начальника полиции. Этот морской пехотинец обладал поистине самой мерзкой рожей на корабле, серые глаза его косили и воровато глядели на вас, ходил он как побитая собака. Как мог столь невоинственного вида бродяга втереться в доблестную морскую пехоту, оставалось совершенной загадкой. Славился он исключительной неряшливостью и нечистоплотностью. Кроме того, всем решительно матросам на корабле было известно, что он невероятный скряга, отказывавший себе не только в маленьких прихотях, скрашивающих жизнь на военном корабле, но даже порой и в самом необходимом.
Видя, что спасенья ему нет, Скриггс упал на колени перед командиром и признал справедливость возведенного на него обвинения. Поняв, что старик обезумел от страха при виде боцманматов с их кошками и всей грозной торжественности публичной экзекуции, командир решил, что сейчас самый момент вытянуть из него все тайны. Перепуганного кока в конце концов заставили признаться, что он уже некоторое время являлся орудием в сложной системе закулисных негодяйств, зачинщиком которых был не кто иной, как сам неутомимый начальник корабельной полиции. Выяснилось, что это должностное лицо имеет на берегу своих тайных агентов, снабжающих его спиртным, которое в различных ящиках, узлах и упаковках, адресованных ревизору и другим лицам, доставлялось на пристань к провизионной шлюпке. Обычно появление таких грузов в адрес ревизора и других офицеров не вызывало удивления, ибо не проходило дня, чтобы им не привозили чего-либо с берега, особенно ревизору, а, так как начальник полиции неизменно присутствовал при разгрузке шлюпки, ему ничего не стоило под видом того, что ящик или узел отправляют в каюту ревизора, запрятать его в собственной каюте.
Скупой морской пехотинец Скриггс с вороватым взглядом и был тем лицом, которое тайно продавало спиртное матросам, таким образом прикрывая собой начальника полиции. Водка продавалась по самым невероятным ценам: одно время она дошла до двенадцати долларов за бутылку наличными или тридцати долларов письменным распоряжением о выплате подателю по возвращении из плаванья. Трудно поверить, что матросы платили такие цены, но, когда кому-нибудь из них приспичит выпить, а добыть выпивки нет никакой возможности, иной, если б только мог, готов был бы отдать за одну чарку чуть ли не десять лет жизни.