Каждой цифре присваивается определенное значение. Цифра 100 может, скажем, означать: «Пробить боевую тревогу»; 150 — «Команде выстроиться у ендовы»; 2000 — «Спустить брам-реи»; 2110 — «Видите ли что-либо с наветренной стороны?»; 2800 — «Нет».
И так как всякий военный корабль снабжен сигнальной книгой, где все эти вещи расположены по порядку, два американских фрегата, почти совершенно друг друга не знающие и пришедшие с противоположных полюсов, уже на расстоянии свыше мили могут начать вести весьма обстоятельный разговор.
Когда несколько военных кораблей одной нации стоят на якоре в гавани, вокруг своего царя и повелителя, весьма интересно наблюдать как все они повинуются приказаниям коммодора, который между тем даже губ не разжимает.
Так вот обстояли дела у нас в Рио, и с ними связано происшествие, случившееся с моим бедным лысым однокашником.
Как-то утром, повинуясь сигналу с нашего флагмана, различные суда, принадлежащие американской эскадре, одновременно отдали паруса для просушки. Вечером был поднят сигнал убрать их. В этих случаях между старшими офицерами различных кораблей возникает великое соревнование, они спорят друг с другом, кто первый уберет все паруса. Соперничество это распространяется и на всех офицеров каждого корабля, поскольку в их подчинении находятся марсовые каждой мачты; так что грот-мачта горит желанием обогнать фок-мачту, а бизань-мачта — переплюнуть и ту и другую. Подбадриваемые криками своих офицеров, матросы на всем отряде из кожи лезут вон.
— Марсовые по вантам! По реям! Паруса убирать! — крикнул старший офицер «Неверсинка».
Услышав команду, матросы бросились к вантам и на всех трех мачтах стали лихорадочно взбираться на реи, забыв об опасности, так торопились они выполнить приказание.
Когда убирают марсели или нижние паруса, вопросом чести и самой трудной задачей является успешно свернуть рубашку паруса, среднюю его часть. Задача эта неизменно поручается первому старшине-марсовому.
— Что вы там возитесь, крюйсельные, — заорал старший офицер в рупор, — черт вас побери, русские медведи какие-то, разве вы не видите, что грот-марсовые уже скоро с рея спускаться будут? Поднажмите, поднажмите, а не то я вас всех чарки лишу. А ты, Лысый, что? Спать что ли в рубашке собрался?
Все это время несчастный Лысый на середине рея, сбросив шляпу, в поте лица лихорадочно громоздил друг на друга тяжелые складки парусины, по временам поглядывая на своего удачливого соперника Джека Чейса, трудившегося на грот-марса-рее перед ним.
Наконец, когда парус был правильно сложен, Лысый обеими ногами прыгнул на рубашку, придерживаясь одной рукой за драйреп, и таким образом энергично трамбовал парусину, чтобы она легла поплотнее.
— Черт тебя подери, Лысый, дохлый ты что ли? Как гусеница ползаешь! — заорал старший офицер.
Лысый всей своей тяжестью налег на непокорный парус и, увлеченный делом, перестал держаться за драйреп.
— Ты что, Лысый, упасть боишься? — крикнул старший офицер.
В этот миг Лысый со всей силой прыгнул на парус; крестовый сезень лопнул, и темная фигура канула в пустоту; ударившись об обечайку, она была отброшена в корму; еще миг — и с отвратительным треском дробящихся костей Лысый громовой стрелой грохнулся на палубу.
На большинстве крупных военных судов на шканцах по каждому борту расположена массивная дубовая площадка четырех футов в длину и четырех в ширину, на которую поднимаются по трем или четырем ступеням. Она окружена со всех сторон медными поручнями. С нее обычно и отдает в море свои приказания вахтенный начальник.
Вот одна из таких платформ, на которой в этот момент никого не было, и задержала падение несчастного Лысого. Упал он горизонтально поперек медных поручней, превратив их в коленчатые трубки и разломав всю дубовую площадку вместе со ступеньками в щепы, так что она сравнялась с палубой.
Бесчувственное тело подняли и снесли вниз к хирургу. Кости его словно перебили на колесе. Никто не сомневался, что до утра он не доживет. Но благодаря умелому лечению дело быстро пошло на поправку. Врач Кьютикл пустил тут в ход всю свою науку.
Для покалеченного человека была сколочена странного вида рама; в нее и положили его с распростертыми руками и ногами. Много недель пролежал Лысый в лазарете. Когда мы вернулись домой, он способен был кое-как проковылять до берега на костылях, но из крепкого и бодрого человека с загорелым лицом он превратился в какой-то бледный как мел развинченный скелет. Впрочем, возможно уже сейчас переломанные кости его обрели целость и исцеление в месте, где матросы находят последний покой.