— Доблестный коммодор, — начал он наконец, — эта аудиенция — поистине незаслуженная мною честь. Я прямо подавлен ею. Да, доблестный коммодор, ваш проницательный ум правильно отгадал нашу цель. Увольнение, сэр, увольнение на берег — вот в чем заключается наша смиренная мольба. Смею надеяться, что почетная рана, полученная вами в славном бою, доблестный коммодор, беспокоит вас сегодня меньше, чем обычно.
— Ну и хитрец же этот Джек, — воскликнул коммодор, по заслугам оценивший дерзкую вылазку лести со стороны Джека, но воспринявший ее скорее благосклонно. Во многих отношениях рана коммодора была его слабым местом. — Мне кажется, что нам следует разрешить это увольнение, — добавил он, обращаясь к капитану Кларету, который, жестом предложив Джеку отойти в сторонку, углубился в конфиденциальные переговоры со своим начальником.
— Ладно, Джек, мы это дело обдумаем, — промолвил наконец коммодор, сделав несколько шагов вперед. — Сдается мне, мы вас отпустим.
— К своим обязанностям, грот-марсовой старшина! — сказал довольно сухо командир. Он желал как-то нейтрализовать впечатление, произведенное снисходительностью коммодора. А кроме того, он предпочел бы, чтобы коммодор не вылезал из своего салона, поскольку его присутствие до известной степени подрывало престиж командира на корабле.
Но Джек нимало не был смущен холодностью капитана. Он чувствовал под собой достаточно твердую почву и поэтому приступил к благодарностям.
— «Ваши одолженья, — вздохнул он, — я на страницах сердца записал, которые читаю ежедневно». Из «Макбета», доблестные коммодор и капитан! Слова, которые тан [294] произносит, обращаясь к знатным лордам Россу и Энгюсу.
И медленно отвесив нарочито долгий поклон обоим достойным офицерам, Джек, пятясь, скрылся с их глаз, все еще затеняя глаза широкими полями своей шляпы.
— Да здравствует Джек Чейс! — возопили его товарищи, когда он принес на бак утешительное известие об увольнении. — Кто другой умеет так разговаривать с коммодорами, как наш несравненный Джек!
LII Кое-что о кадетах
На следующее утро после разговора несравненного Джека с коммодором и капитаном произошел небольшой инцидент, скоро забытый, если говорить о команде в целом, но оставивший надолго след в памяти тех немногих матросов, у которых вошло в привычку пристально присматриваться к повседневным событиям. На фоне их очередная порка матроса у трапа ничего особенного не представляла, по крайней мере на военном корабле. Но подспудная сторона этого дела была такого свойства, что придавала этой именно экзекуции характер исключительного события. Пересказывать эту историю здесь не место, она не для всех ушей; достаточно упомянуть, что пострадавшим был средних лет шкафутный, несчастный, надломленный, опустившийся человек; один из тех горемык, ничего общего с морем не имеющих и попадающих во флот, как другие попадают в работный дом, только потому, что они ни к чему не приспособлены. Выпороли его по жалобе одного из кадетов, что и придает особо неприятный характер всей этой истории. Ибо хотя шкафутный и был существом пропащим, однако экзекуция его в данном частном случае была косвенно вызвана тем, что пожаловавшийся на него кадет, распутный и не слишком разборчивый в средствах, имел на него зуб. Юноша этот склонен был время от времени вступать в сомнительную близость с некоторыми представителями команды, которые все рано или поздно попадали в беду из-за переменчивости его вкусов.
Но основной принцип, вступивший в действие в данном деле, чреват слишком опасными последствиями, чтобы от него можно было бы отмахнуться.
В большинстве случаев кардинальное положение, из которого, по-видимому, исходит каждый командир военного корабля, заключается в том, что своих подчиненных он рассматривает как отделившиеся от него для специальных целей частицы его персоны, а посему приказание самого микроскопического кадетика должно так же почтительно выполняться, как если бы оно исходило с полуюта от самого коммодора. Принцип этот был однажды разительным образом высказан бравым и статным сэром Питером Паркером [295], на смерть которого во время патриотической операции по поджогу мирных жилищ в Чезапикской бухте [296] не то в 1812, не то в 1813 году лорд Байрон отозвался знаменитыми стансами [297].
— Клянусь богом войны, — воскликнул сэр Питер, обращаясь к своим матросам, — я заставлю вас снимать шляпу перед кадетским мундиром, даже если его повесили сушиться на метловище!