Пока мы распределяли силы, Виссенто подошёл ко мне, его лицо было серым от пыли и напряжения.
— Рыбин, они не остановятся. Мартинес… он фанатик. Он сожжёт это здание вместе с нами, лишь бы доказать свою правоту.
— Он попробует, — холодно ответил я, проверяя заряды в пистолетах. — Но у него нет осадных орудий, а штурм хорошо укреплённой позиции в городе — это мясорубка. Его головорезы на это не пойдут. Они надеются на панику и на пушку. Значит, мы отнимаем у них пушку, а уж потом можно будет повеселиться.
Снаружи раздался новый рёв. Группа человек в тридцать с белыми повязками высыпала на площадь и, прикрываясь от огня с крыш соседних домов, рванула к зданию суда. Они несли лестницы и толстое бревно — таран. Первая атака была грубой и прямолинейной. Быть может, отвлекали от пушки, но даже так нельзя было пропускать её.
— К баррикадам! — заорал Черкашин.
Индейцы на втором этаже открыли огонь. Двое нападавших упали, ещё один захромал. Но остальные, подбадриваемые криками, достигли двери. Глухой удар бревна потряс створки. Одновременно с нескольких сторон к узким окнам первого этажа поднесли лестницы. Начался ад.
Всё смешалось в гуле выстрелов, звоне разбиваемого стекла, рёве атакующих и коротких, отрывистых командах Черкашина. Я стоял на лестнице, ведя огонь из пистоля в тёмный проём окна, где мелькало чьё-то лицо. Пуля ударила в каменный откос, осыпав меня осколками штукатурки. Рядом один из людей Виссенто вскрикнул и повалился на бок, хватаясь за окровавленный бок. Ранение было скверным, зацепило его сильно. Может, и не дожить до утра.
— Они лезут на втором этаже с заднего фасада! — донеслось сверху.
Я бросился наверх. Один из индейцев уже лежал у окна с простреленной рукой, но продолжал яростно отстреливаться, перетянув кровоточащую рану тряпицей. Второй, молодой парень по имени Соколиный Глаз, меткими выстрелами сдерживал трёх человек, пытавшихся укрепиться на приставной лестнице. Я подбежал к соседнему окну, распахнул его и, не целясь, выстрелил в скопление людей внизу. Пистоль дал осечку. Тут же в окно грохнуло несколько выстрелов, заставив меня рухнуть на пол. Я тут же поднялся, взвёл пистоль заново и наконец выстрелил, почти не целясь. Пытавшийся взобраться наверх покатился по лестнице, сшибая остальных штурмующих на землю.
— Огонь на поражение! Не жди! — рявкнул я Соколиному Глазу, выхватывая топорик и с силой рубя по верхушке лестницы, упиравшейся в подоконник. Дерево треснуло, лестница закачалась и с грохотом рухнула вниз, увлекая за собой двух человек. Разбиться с такой высоты не разобьются, но любая травма сейчас была нам в плюс.
Передышка была короткой. Снизу доносился лязг и треск — дверь держалась, но баррикада за ней начинала поддаваться. И в этот момент с площади донёсся яростный крик. Я выглянул в окно, ведущее на главный фасад.
Пушку удалось подкатить. Её установили метрах в ста от здания, за развороченной телегой. Прислуга суетливо готовила орудие к выстрелу, отмеряя заряд. Расчёт был верен — они не станут бить по стенам.
Время кончилось. Мы были в ловушке. Каменные стены защищали от пуль, но не от картечи, летящей в оконные проёмы. А после залпа нас просто задавят числом.
— Все наверх! — закричал я, спускаясь вниз по лестнице. — Бросить первый этаж! Черкашин, Виссенто — ведите людей на второй этаж! Забаррикадировать лестницу!
Казак, весь в пороховой копоти, понял без слов. Он и оставшиеся в живых люди начали отходить, продолжая вести беспокоящий огонь через амбразуры в баррикаде. Я схватил тяжёлый судейский стол и потащил его к лестнице. Мы создавали новую точку обороны — узкую, уязвимую, но последнюю.
— Ну что, Павел, окончилось наше приключение? — осклабился беззлобно Черкашин, обнажая шашку. — Повеселимся напоследок?
— А куда деваться? — я хмыкнул, чувствуя на себе холодные пальцы смерти. — Конечно, повеселимся.
Мы сгрудились на лестничной площадке второго этажа. Нас оставалась горстка: я, Черкашин, три индейца, ещё двое казаков и Виссенто с тремя уцелевшими мексиканцами, все — в крови, в пороховой копоти, с безумными от натуги лицами. Лестница была узкой, и это наше последнее преимущество. Враги лезли, давя друг друга, ослеплённые яростью и уверенностью в скорой победе.
Черкашин, стоявший на ступеньке ниже всех, рубил шашкой с методичным, страшным хладнокровием. Каждый удар — короткий, тяжёлый, отточенный — находил цель. Отрубленные кисти, рассечённые лица, глубокие раны на плечах и шеях. Он был как каменная глыба, о которую разбивались волны. Но волны были бесконечны. Пуля просвистела у самого его виска, оставив кровавую борозду. Он даже не дрогнул. Вторая, выпущенная снизу из пистоля, ударила ему в бедро. Он осел на колено, но продолжал рубить, теперь снизу вверх, подсекая ноги тем, кто пытался переступить через падающих.