— Назад! — рявкнул я, пытаясь прикрыть его.
Он либо не услышал, либо проигнорировал. Третий выстрел был роковым. Выстрел раздался почти в упор, мелкой дробью. Весь заряд, картечь и мелкие гвозди, попал Черкашину в грудь и нижнюю часть лица. Он откинулся назад, на меня. Я едва удержал его окровавленную, безвольную массу, оттащил на пару ступеней вверх. Его глаза были открыты, но в них уже не было сознания, только шок и быстро темнеющая пустота. Дыхание стало булькающим, кровавым. Он был ещё жив, но это была уже агония.
Потеря Черкашина сломала последний хребет обороны. Враги, почувствовав слабину, рванули вперёд с новыми силами. Один из казаков, пытавшийся занять место атамана, получил удар в шею и рухнул, захлёбываясь кровью.
Мы откатились на самый верх, в коридор перед кабинетами. Пространства было мало, отступать некуда. Стреляли уже почти наугад, последними пулями. Потом в ход пошли приклады, ножи, кулаки.
Отчаяние подступало, холодное и удушающее. Оно сжимало горло, делало руки ватными, затуманивало мысли. Мысль о том, что всё — эта колония, эти планы, эта тяжело давшаяся свобода — рухнет здесь, в пыльном чужом здании, от рук сброда, казалась не просто горькой, а постыдной. Я видел, как падает Соколиный Глаз, сражённый ударом в висок. Видел, как Виссенто, прижатый к стене, отчаянно отбивается рукоятью сломанного пистоля, и его крик обрывается, когда клинок пронзает ему живот.
Инстинкт заставил отшатнуться в дверной проём одного из кабинетов. В руках — последний пистоль. Один заряженный ствол. Патроны кончились, пороховница пуста. За дверью слышался тяжёлый топот, тяжкое дыхание, победные выкрики. Они знали, что я здесь. Сейчас они войдут.
Мыслей не было. Была только липкая, всепоглощающая пустота поражения. Я взвёл курок, прицелился в центр дверного проёма. Хотя бы одного забрать с собой. Хотя бы…
В этот момент раздался пронзительный, нечеловеческий крик — не с этажа, а откуда-то снаружи. Я узнал его, понимая, что это один из казаков Черкашина, которого я потерял из виду ещё в начале боя за город. В его голосе прозвучало нечто, заставившее даже напирающих головорезов замереть на секунду.
Механически, почти не надеясь, я рванулся к запылённому окну кабинета, разбитому ещё в начале перестрелки. Упёрся руками в подоконник, выглянул.
И замер.
По главной улице, ведущей к площади, шла рота солдат. Не ополченцев, не колониальных сборников. Солдат. Строем. В тёмно-зелёных, почти чёрных мундирах, в киверах, с ружьями наперевес. Шли не спеша, чётко, развернувшись в линию. Блестели штыки. Над их стройными рядами развевался флаг. Не наш, колониальный, и не даже не испанский. Бело-сине-красный. Русский.
Они шли, и с их приближением улицы словно вымирали. Головорезы Мартинеса, только что бесновавшиеся на площади, застывали в нерешительности, разворачивались, начинали метаться. Первые выстрелы грянули со стороны новой силы — не беспорядочные, а точные, залповые. Люди в белых повязках падали, как подкошенные.
Рота работала просто прекрасно, вне всяких замечаний. Отлично экипированная, филигранно обученная, выкованная в горниле войны. Никогда бы не мог представить, что крепкая военная машина России окажется здесь так быстро. Казалось бы, немногим больше сотни человек, но они были здесь и били врага.
Я стоял, вцепившись в подоконник, и не понимал. Мозг отказывался обрабатывать увиденное. Это не были люди из Русской Гавани. Наша форма была другой, смешанной, наш строй — хоть и дисциплинированный, но не этот, вымуштрованный до автоматизма. Эти солдаты были сшиты по одной мерке, выточены, как детали одного механизма. И они были здесь. В сердце Калифорнии. Под имперским флагом.
Внизу, у входа в здание суда, началась паника. Штурмовики, поняв, что оказались между молотом и наковальней, бросились врассыпную. Некоторые пытались стрелять в приближающуюся роту, но те лишь перестроились, отсекая фланги, и продолжали методично продвигаться, стреляя и коля штыками.
Я не мог отвести взгляда. Не мог осмыслить. Только стоял, обливаясь холодным потом, с пустым пистолем в онемевшей руке, и смотрел, смотрел, пытаясь поймать хоть какую-то мысль в этом водовороте полного, абсолютного непонимания.
— Какого чёрта…
Глава 10
Я стоял у разбитого окна, пальцы впились в подоконник, пока рота в чёрно-зелёных мундирах доколачивала последних головорезов Мартинеса на площади. Разум отказывался верить. Регулярные части. Здесь. Сейчас. Пустой пистоль в моей руке вдруг показался смешной игрушкой. Сдавленный стон Черкашина за спиной вернул меня в действительность.