Я слушал, и картина складывалась. Информация текла не только из колонии в Петербург, но и обратно, и в разные стороны. И в этом потоке кто-то явно мутил воду, пытаясь поймать рыбку в мутной воде.
— Кто именно шлёт донесения, батюшка? Есть имя, хоть какая-то зацепка? — Я подался вперёд, впился взглядом в отца.
Отец развёл руками, покачал головой.
— Имени нет. Но слухи ползут, Павел. Я навёл справки через своих людей. Кто-то из твоего ближнего круга, это точно. Кто-то, кому ты доверяешь, кто имеет доступ к документам, к планам, к переписке. Кто-то, кто знает о золоте, о картах, о договорах с индейцами. Кто-то, кто мог передать информацию Рогову ещё до его отплытия из Ново-Архангельска. Подумай сам. Перебери всех. Луков? Обручев? Марков? Токеах? Отец Пётр? Кто из них мог? И главное — зачем? Деньги? Обида? Идейные соображения? Или кто-то из них давно работает на Компанию, на англичан, на кого-то ещё?
Я молчал, перебирая в памяти лица, голоса, поступки. Каждый из них был проверен в деле, в бою, в лишениях. Каждый делил со мной хлеб и опасность. И каждый мог оказаться предателем. Мысль эта была хуже любой пули.
— Будь осторожен, сын, — тихо сказал отец, кладя сухую, тёплую ладонь на мою руку. — Здесь, в столице, каждый второй — стукач, каждый третий — шпион, а каждый первый готов продать родного отца за лишнюю копейку или за благосклонность начальства. Империя большая, врагов много, а друзей… друзей всегда мало. Держись. И готовься к докладу. Это твой главный бой сейчас. Всё остальное — потом.
Три дня пролетели в беготне по канцеляриям, в бесконечных уточнениях, в подготовке доклада, в бессонных ночах. Я почти не спал, правил цифры, сверял карты, писал тезисы, переписывал их снова, заучивал наизусть, репетировал перед зеркалом в прокуренном номере. Образцы золота и руды лежали на столе, карты висели на стене, приколотые булавками. Я должен был быть готов ко всему. К любым вопросам, к любым провокациям, к любым ловушкам.
Вечером накануне аудиенции, вернувшись в гостиницу после очередной бесплодной встречи в РАК, где меня кормили завтраками и обещаниями, я нашёл под дверью конверт. Обычный, из простой бумаги, без обратного адреса, запечатанный дешёвым сургучом с неразборчивым оттиском. Надписано от руки, торопливым, прыгающим почерком: «Господину Рыбину, лично в руки. Весьма срочно».
Я оглядел коридор — пусто, только тускло горит свеча в подсвечнике да пахнет щами из кухмистерской этажом ниже. Взрезал конверт, развернул листок. Почерк был торопливым, нервным, буквы прыгали, строчки ползли вниз.
«Не верьте Рогову. Он шпионит не для вас, а против вас. Его донесения уже в столице, в руках людей, которые желают вам зла. Спросите, кто покрывал его в деле о растрате в Семёновском полку. Ответят — не ищите далеко. Имя вам скажут, если копнёте. Он здесь не один. Будьте осторожны. Доброжелатель».
Я перечитал записку трижды. Вчитывался в каждое слово, в каждый росчерк пера, пытаясь угадать руку, понять стиль, найти хоть какую-то зацепку. Потом медленно, аккуратно скомкал её, поднёс к свече и держал, пока огонь не лизнул пальцы, пока бумага не почернела, не скорчилась и не рассыпалась пеплом. Пепел упал на пол, смешался с пылью и окурками.
Подошёл к окну, отдёрнул занавеску. На Невском зажигались фонари, тусклые масляные огоньки в моросящем дожде. В мокрой мостовой отражался свет, дрожал и расплывался, как лица в моей памяти. Где-то там, в Зимнем, завтра решалась судьба моей колонии, моих людей, моего дела. Где-то там, в канцеляриях, лежали донесения Рогова, перечёркивающие всё, что я строил, поливающие грязью мои победы, выставляющие меня авантюристом и выскочкой.
Кто-то в моём ближнем круге. Кто-то, кому я доверял, с кем делил последний сухарь и последний глоток воды. Кто-то, кто смотрел мне в глаза, клялся в верности и при этом выводил строчки доносов, подписывая приговор моему делу.
Я закрыл глаза, перебирая лица: Луков — штабс-капитан, прошедший со мной огонь и воду, бившийся плечом к плечу, Обручев — инженер, строивший колонию с нуля, чертивший каждый брус, Марков — лекарь, спасавший раненых, знавший все слабые места поселения, Токеах — индеец, принявший крещение, приведший своё племя под мою руку, отец Пётр — священник, крестивший язычников и собиравший вокруг церкви паству, даже Финн — ирландец, спасённый в лесу, знавший пути на восток, даже Виссенто — мексиканец, за чью свободу и власть я дрался в Лос-Анджелесе.